Слепо на свет

Белые одежды взмывают ввысь от каждого резкого движения; меч в руке необычайно тяжел. Ван Ибо сдерживает шумное дыхание, с отголоском благодарности вспоминая выматывающие тренировки с мастерами клана, и разит противников раз за разом, вспарывая плотные костюмы и кожаные ремни. Противников много; Ван Ибо один. Ван Ибо устал. Темнота сгущается, опускается все ниже и ниже, давит на ноющие плечи. Еще немного, и рука перестанет его слушаться, и он не сможет поднять оружие, даже чтобы защититься. Враги с рассвета шли за ним, преследуя как тень. Они таились в шуме листвы, когда он делал привал, в журчании ручья, когда набирал воду, в пестрой череде высоких стволов, заполнивших лес таким частоколом, что рябило в глазах. Ван Ибо не успел восстановиться после последней стычки в Старом городе, а потому проглядел опасность, дышавшую ему в затылок. А когда заметил, было поздно: нападавших оказалось несколько десятков. Где-то в глубине души ему даже льстит, что для расправы с ним потребовалась такая толпа. Жаль, что он вряд ли сможет этим похвастаться. Но он твердо намерен взять с собой как можно больше из них. Воин из вражеского клана бросается на него и бестолково напарывается на острие меча, потому что, пусть Ван Ибо и припал на колено, растратив практически все силы, он все еще может быть опасным. Воин кричит от боли и злобы, а Ибо рывком вытаскивает из него лезвие, едва не заваливаясь на спину от слишком резкого движения. В глазах темнеет и голова идет кругом; поддерживать зрение он тоже больше не может. Это конец. Он силится подняться на ноги, но вместо этого опускается на землю, сквозь полуприкрытые веки видя, как на него надвигаются противники. Над масками виднеются черные сощуренные глаза, мечи возведены и, пусть он не различает их остроты, знает, как легко они вспарывают плоть. Как же не хочется сдаваться без боя. Как не хочется. Хотя бы еще немного. Ибо закашливается и остается лежать. Он видит над собой темный силуэт; глаза ослабли настолько, что даже сфокусироваться не удается. Все плывет; в ушах шумит — кровоток замедляется, сердце бьется гулко, пульсируя в висках. В боку жарко и больно, а остальному телу — холодно. Ибо не хочет закрывать глаза, потому что не трус и может смотреть в лицо смрадно дышащей смерти, но веки смыкаются сами собой. Все, что ему остается, это прислушиваться в ожидании последнего удара. Ну же, кто осмелится? Ну же. — ...на одного? — доносится до него сквозь грохот в ушах чей-то насмешливый нахальный голос. — Вам не стыдно? Большие мальчики, давно не дети, чтобы так позорно терять лицо, — с легкомысленным хихиканьем добавляет говорящий, и Ибо рассеянно думает, слышат ли его враги отчетливую угрозу, подчеркнутую едва ли приглушенным рыком. Ибо — слышит. — Убирайся, — тяжело дыша, отзывается один из нападавших, и Ибо узнает наследника клана Су. В бое его лицо было закрыто лоскутом ткани так, что не догадаться, с кем идет битва. Ибо понятия не имел, что и клан Су им больше не друг. Если он каким-то чудом останется в живых, в стране разразится большая война. Интересно, кто еще из наследников крупных кланов преследовал его? Кем еще предан клан Ван? — Не хочу, — весело отказывается силуэт, все еще темным пятном стоящий между Ибо и остатками нападавших. Немного отдышавшись, он приоткрывает глаза и различает черные одежды, полы которых закручиваются вокруг высоких мужских сапог, как будто от ветра, но никакого ветра на тропе нет. Даже листва в вышине не колышется, не шепчет, не шелестит. Веки снова наливаются тяжестью, и Ибо роняет голову на землю. Что за привычка не дать себе набраться сил, звучит в голове голос мастера клана, что за дурь в тебе, что за страсть тратить малейшую накопленную силу! Лежи, не двигайся, дай ране схватиться! Ибо хмурится, словно мастер зудит над ухом, потрясая крючковатым пальцем ссохшейся за годы жизни руки (но мощи в этой руке столько, сколько Ибо и за всю жизнь не видать), и невольно вслушивается в разговор. — Ты умрешь, — грубо рявкает кто-то из поредевшей толпы, а голос над Ибо коротко и переливчато смеется. — Я бы на это посмотрел, — говорит голос, отсмеявшись. Ибо тоже бы не отказался. Он вздрагивает, когда его кисти касается ткань одежды заступившегося за него человека, и бездумно прихватывает пальцами край жесткой плотной юбки. Голос сбивается с речи, но тут же продолжает, наполняя слова безмерной долей азарта: — Кто первый попытает удачи? — Я, — бросает наследник клана Су. Начинается какая-то суматоха, отговорки, шумное бормотание, шорох одежды и лязганье оружия, поднятого в вызове на бой. Ибо столько раз это все видел, что без труда воспроизводит в своей памяти. Человек отходит от него буквально на шаг, чтобы не задеть при атаке, и Ибо на короткий стыдный миг чувствует себя незащищенным. — Думаю, мне хватит и минуты, — говорит человек. — Ах, ты!.. — гневно вспыхивает наследник Су, и под возмущенные выкрики товарищей бросается в битву. Ибо не выдерживает и открывает глаза — конечно, себе во вред, но если он пропустит позор Су, то никогда себе не простит. Открывает — и пораженно задерживает дыхание, с трудом отмечая до безумия быстрые движения своего защитника. Черные одежды взмывают в воздух, широкополая соломенная шляпа, накрытая вуалью, сбивает с толку, и Ибо заворожен. Вызывая гнев у наследника Су, защитник с такой невозмутимой легкостью уклоняется от его атак, в ответ нанося позорные удары пониже спины, что Ибо почти восхищен. Он был бы по-настоящему восхищен, если бы слабость, как бездонная бочка, не выпила из него едва скопившиеся за минуты покоя силы. Борясь с головной болью, он наблюдает за боем вполглаза, незаметно для себя отсчитывая секунды. На пятьдесят шестой, отбросив все веселье, защитник меняется в лице и резко, точно выбрасывает руку вперед. Его меч, сверкнувший в свете неожиданно выглянувшей луны, пронзает грудь противника, и наследник Су, шокированно глядя на проткнувшее его длинное тонкое лезвие, открывает рот, из которого выливается несколько струек черной в ночной мгле крови. Под оглушающую тишину он, схватившись за рану, рушится на колени и заваливается набок безвольным мешком риса. — Следующий? — невозмутимо спрашивает защитник, приподнимая подбородок, и полупрозрачная вуаль, гладко скользя, приоткрывает белую кожу лица. — Можно вдвоем, и втроем тоже можно — вам не привыкать нападать на одного, — зло ухмыляется человек, мельком прихватывая губу острым клыком. Показалось, думает Ибо. Ведь не может такого быть. Кто-то выходит из толпы, защитник встает в стойку, а у Ибо закатываются глаза, потому что... Мама ждет его к ужину, и к завтраку ждет, и на обед. Ибо скучает по ней, по сощуренным в насмешливой, но теплой улыбке глазам, по паровым булочкам, протянутым в тонкой хрупкой руке, по свежему ароматно пахнущему рису, ожидающему его за столом в окружении десятка мисочек с яствами и приправами. Мама редко готовит, потому что есть слуги, но, когда Ибо появляется дома, всегда празднует его возвращение, полностью завладевая кухней и готовя угощения. Мама тянет к нему руку, в пальцах вяло зажат стебель ковыля, и глаза ее печальны. Мама закрывает рот ладонью с большим перстнем, украшенным синим камнем, и по щекам ее бегут слезы. Не плачь, пытается сказать Ибо, но губы его плотно сомкнуты. Ее надо обнять, если нельзя утешить словами, но тело его непослушно — не двигается, словно окаменело, словно судорожно сжалось и не выпускает из себя. Ибо как в клетке. Лязганье и крики снаружи щедро даруют ему мучительную боль — в висках так страшно колет, что ресницы самовольно намокают. Удары металла о металл режут его слух, шум и грохот пробивается сквозь тонкий оглушительный звон в ушах. Ты когда-нибудь доиграешься, кричит на него мастер, твоя нетерпеливость выйдет тебе боком, и повезет, если не помрешь где-нибудь в канаве! Ибо вжимает голову в плечи, не желая слушать справедливые, но обидные речи, и вокруг так много людей, которые видят, как его ругают, которые смеются над ним и кричат, кричат, кричат, и дерутся. И смеются. И почему-то смеются. — У-у-у, да ты совсем плох, — едва слышно звучит ниоткуда и повсюду. Ибо пытается стиснуть в пальцах рукоять меча, потому что настал его черед биться за жизнь, но не чувствует ничего. Распахивает глаза — и ничего не видит. И цепенеет. До этой секунды о смерти думалось с отдаленным весельем, она не казалась реальной. Просто придется приложить чуть больше усилий, но он обязательно выживет, ведь удача не может ему изменить?.. Ибо всегда был любимцем Судьбы и почти никогда этим не злоупотреблял, охотно и в меру пользуясь ее благоволением и увеличивая свои знания и умения, которые и помогали ему в боях. Он выходил живым, пусть не всегда невредимым, из стольких передряг, что и не снилось обычному воину, но сейчас... Сейчас, ощущая, как онемели и похолодели руки, как грудь вздымается все тяжелее, Ибо погружается в ужас. — Не хотел делать этого так рано и так не торжественно, но выхода нет, — произносит все тот же голос, и Ибо приподнимают, надежно придерживая за плечи. Его голова бессильно запрокидывается, отдавая невыносимой болью, и человек подставляет опору. Ибо чувствует какие-то движения, слышит сдавленное шипение, после — до него долетает знакомый запах, неприятный, тяжелый. — Давай-ка, — осторожно раздается над ухом, и губ касается что-то густое и теплое. — Пей, пей, — приговаривает человек и гладит его пальцами по горлу, и Ибо начинает глотать, кривясь от отвращения — на языке солоно и горько, отчетливо отдает металлическим привкусом, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять — его поят кровью. — А теперь полежи, — мягко говорит человек (не человек) и не двигается с места. Он застыл как изваяние, держа Ибо в своих руках и даруя покой его израненному телу. — Потерпи, сейчас станет легче. Потерпи, потерпи... Я не ребенок, разбивший коленку, хочет возмутиться Ибо. Не надо со мной так разговаривать! — Не ребенок, — покладисто соглашается голос, и Ибо сбивается с мысли. И больше не думает ни о чем. В боку начинает ощутимо печь, то и дело прихватывая болью, а по телу разливается приятное тепло. Ибо отмечает каждую часть своего тела, чувствует даже пальцы рук и ног, до сего момента будто и не существовавшие. Ему даже удается слабо сжать рукоять меча. Становится легче дышать; боль в висках немного стихает, сердце, пусть и сбивается с ритма, но с каждой минутой бьется все крепче. Его чресла наполняются мощью, словно он выпил элексир Жизненной Силы. Сверху раздается хмыканье, и, пощекотав макушку Ибо дыханием, не-человек снова затихает, даруя ему время прийти в себя. Ибо не думает ни о чем. Смерть отступила. * * * Ибо берут на руки, и он, хоть и окреп за то время, что пролежал в объятиях спасшего его существа, все еще позорно слаб. Существо не прилагая усилий несет его куда-то вглубь леса, а Ибо прижимается лбом к его шее, которая оказывается теплой, почти горячей. Ибо был уверен, что кожа существа будет ледяной. Он, судя по всему, впадает в беспамятство, потому что не может понять, как оказался вблизи жаркого костра, потрескивающего, приятно пахнущего горящими дровами. Ибо открывает глаза и тут же щурится от яркости огненных языков, лижущих большие камни, которым обложен самодельный очаг в небольшой сухой пещере. Существо в черно-красных одеждах, в широкополой шляпе, покрытой черной прозрачной вуалью, сидит по ту сторону пламени и смотрит прямо на него. Ибо, подобравшись и нащупав меч, который лежит возле его ног, пытается понять, насколько велики его шансы выжить. Существо разделалось с его врагами на раз-два, а Ибо, пусть и опытный и умелый воин, пусть и простоит на минуту дольше наследника клана Су, все равно не вынесет этот бой. — Разумеется, — соглашается существо и ухмыляется, демонстрируя острые клыки, — я для того тебя и спасал, для того и нес на себе, чтобы убить. Вдали от всех, там, где никому не сыскать твоего бренного тела… И еду тебе принес — тоже для того. Существо кивает подбородком куда-то слева от Ибо, и он, повернув голову, сумрачным взглядом замечает небольшой сверток. — Там еда. Не ядовитая, — широко улыбается существо и расслабленно откидывается на поставленные за спину руки. Черные одежды скользят по его ногам, приоткрывая изящные, но крепкие на вид мужские сапоги и плотные штаны, обтягивающие стройные голени. — Ты кто? — хрипит Ибо. — Ты не человек. — Небожители упаси, — восклицает существо. — Я демон. — Имя? — Какой приветливый. Вылитый дед, — качает головой демон. Ибо сощуривается и поджимает губы. Рана в боку отзывается болью, как будто кто-то стиснул ее рукой. — Сяо Чжань, — улыбается существо. — Мое имя Сяо Чжань. — И откуда ты взялся, Сяо Чжань? Как ты появился на той тропе? — Ты сам уже догадался, Ван Ибо, — подается вперед демон и смотрит на него снисходительно, но с интересом. Отблески пламени мелькают в его черных глазах, и близость огня, кажется, его совсем не пугает. Сяо Чжань дергает бровью и ловит пальцами несколько искр. — Случайности не случайны. — Ты шел за мной. Ты искал меня. — И чуть не опоздал, моя вина. Но ты бился как настоящий лев, поразил меня в самое сердце. Я в восхищении, Ван Ибо, ты невероятный воин. — Я еще и заклинатель. — Эту сторону своих талантов ты развиваешь меньше всего, — заметил Сяо Чжань, — хотелось бы верить, что это временно. Что это пока тебе больше нравится махать палками с другими такими же бестолковыми мальчишками. — Так я невероятный или бестолковый? — хмурится Ибо. Сяо Чжань беззвучно смеется, запрокидывая голову, и шляпа только чудом не падает с его макушки. Вуаль скользит по бледной коже лица и замирает на плечах, обернувшись вокруг шеи полукольцом. Отсмеявшись, демон все-таки отвечает: — В свете своих умений — невероятный. В свете перспектив и потенциала, который ты предпочитаешь не развивать, — бестолковый. Устраивает мой ответ? — лукаво улыбается Сяо Чжань, склонив голову к плечу. Вуаль опять оживает и гладит его шею прозрачным краем. — Нет, — грубо отвечает Ибо. Ну и что, что не скрыть правдивого ответа, ну и что, что он солгал, и на самом деле слова демона были исчерпывающими. Мастер клана говорил ему то же самое, только при этом обычно порывался высечь его розгой, уверенный, что разум входит в тело юноши через побои. Впрочем, в некоторых вопросах после таких экзекуций Ибо действительно поумнел. Сяо Чжань широко улыбается, но ничего не говорит. Ибо, увидев его улыбку, вспыхивает и, опустив глаза в костер, выдерживает мучительно яркий свет огня. Мучительно яркий свет красивого лица Сяо Чжаня выдержать оказывается невозможно. Демонская красота. Красота нечистая, лживая. Так говорил дед, так говорит отец, так учит мастер. — Откуда ты знаешь моего деда? — вскидывает он голову, пытаясь поймать взглядом глаза демона, но после огненных всполохов и искр, витающих над костром, перед ним плавают только бесформенные разноцветные пятна. — Я не могу тебе об этом рассказать. Это не моя тайна и не мое право. Я не на той стороне договора. Можно ли выразиться более интригующе? Ибо нетерпеливо ерзает — рана снова откликается на движение, и демон недовольно цокает языком. — Сиди спокойно. И ешь, тебе надо восстановить силы. — Я выпил твоей крови, — нарочито легкомысленно отзывается Ибо, с вызовом глядя на демона, — разве этого недостаточно? — Кровь… — начинает Сяо Чжань и замолкает. — Кровь, она… Для другого. Ты человек, тебе нужна пища. Ибо тянется за свертком и достает из него пирожки и мясо. Еда все еще теплая, почти горячая, и это должно быть какое-то заклинание, не иначе, чтобы не дать этому всему остыть. Он откусывает огромный кусок и с настырным любопытством обращает свой взгляд на демона. Тот смотрит в сторону темнеющего в ночи выхода, черного зияющего проема, за которым даже звезд не видать и не слышно ни звука. Сяо Чжань поднимается на ноги одним плавным движением. Одежды оборачиваются вокруг его ног, вуаль снова скользит по коже, закрывая красивое лицо. Ибо перестает жевать и не может отвести взгляда от оставшихся на свету губ. Они изгибаются в легкой улыбке, мелькают ровные белые зубы, и демон говорит: — Если хочешь узнать тайну деда, спроси отца. Только он может открыть тебе этот секрет по праву родства и договора. Ибо, почувствовав сошедший по позвоночнику холодок, с трудом сглатывает и продолжает слушать. Сяо Чжань обходит костер в опасной близости от языков огня, и пламя лижет его ноги, словно готовое прислуживать господину. Ибо чувствует опасность, но исходит она не от демона. — Ты забудешь то, что я тебе сейчас скажу, и это будет правильно, — тихо говорит Сяо Чжань, глядя на Ибо сверху вниз. Атмосфера тяжелеет, и горло будто прихватывает твердая рука, не давая сделать лишний вдох. Сяо Чжань пригвождает его к земле тяжелым взглядом. — Нам суждено было встретиться. Мы связаны. Если ты будешь достаточно настойчив, то узнаешь, чем и почему. Мы снова столкнемся, Ибо, столкнемся в скором времени, и разлучить нас не удастся никому. Ты не сможешь от меня скрыться. Тебе от меня никуда не деться. Как и мне от тебя, — добавляет Сяо Чжань, и пламя в его глазах идет на спад. — А сейчас ты заснешь. А когда проснешься, то не вспомнишь практически ничего, только тропу. — Я узнаю тебя? — вдруг спрашивает Ибо. Спрашивает быстро, словно боится не успеть, и вскидывает на него растерянный взгляд. Сяо Чжань улыбается ему почти нежно, как будто смотрит на милое дитя, и в этот момент Ибо внезапно осознает, что тот его намного, намного старше. Поведение демона обманчиво; возраст читается в глазах, в умиротворении, в уверенности — спокойной, властной, дарящей чувство безопасности. У Ибо хорошая интуиция, и ни разу за все это время та не подняла голову, и, он убежден, доверие это вызвано не испитой кровью демона. Сяо Чжань хмыкает и на секунду отводит взгляд, бросая его в сторону чернеющего ночной тьмой выхода из пещеры. Похоже, что его ждет какое-то дело, и его время рядом с Ибо вышло. Это уязвляет. И расстраивает. Расставаться не хочется. Но почему? Ибо смотрит на Сяо Чжаня, вонзает в него требовательный взгляд, и тот поворачивает голову к нему и глядит в ответ открыто и честно. — Почему у меня чувство, что я тебя искал, хотя я никогда не искал никого? — спрашивает Ибо, забыв о своем предыдущем вопросе. Сяо Чжань и на этот не отвечает, словно зная — Ибо есть что сказать, и этому нужно выплеснуться. — Почему я хочу пойти за тобой? Кто ты такой и откуда ты взялся, что тебя со мной связывает, что связывает тебя с моей семьей? Почему это меня волнует меньше всего, а больше всего — то, что ты меня покидаешь? Что это за чертовщина? — Это не чертовщина, — с мягкой улыбкой говорит Сяо Чжань. Медлит, но, все-таки решившись что-то добавить, с усилием произносит: — Это связь. Но заключить ее мы должны были не сегодня. А теперь, — с нажимом говорит он, увидев, что Ибо открыл рот для очередного вопроса, — а теперь — спи. Незаметным движением демон поднимает руку, касается пальцем лба Ибо, и он тут же проваливается в сон. Недоеденный пирожок падает из его ослабевших пальцев, но этого он уже не замечает. * * * До родного поместья пути остается два неполных дня, Ибо в дороге уже четыре. Меч мирно лежит в ножнах, не просясь в драку, рана на боку не беспокоит его так, как могла бы, и Ибо, легко покачиваясь на лошадиной спине, уверенно преодолевает ли один за одним. В этот раз домой его тянет особенно сильно, и особенно сильно тянет поговорить с отцом, которого в силу занятости их обоих он не видел уже много-много месяцев, лишь изредка получая от него весточки — несколько заботливых слов на тонкой полоске бумаги, принесенной голубем. Им есть что обсудить, и первым делом это будет стычка на тропе — предателей клана Ван будут искать очень тщательно. А потом… А потом они поговорят… По душам? Накануне ночью ему приснился непривычный сон — высокие языки костра, лижущие низкий каменный свод небольшой пещеры, теплый ароматно пахнущий сверток, смеющийся незнакомец в черных развевающихся одеждах, в смехе запрокинувший голову и обнаживший горло. Полупрозрачная вуаль на лице, лукавая улыбка, закушенная губа — это осталось в памяти и отчего-то греет душу, как греет ее мысль о родном доме, в котором по тебе скучают. Качнувшись в седле, Ибо дергает поводья, и конь послушно прибавляет шаг. Белые одежды струятся за Ибо, ложась на ветер параллельно земле, и зудящее внутри что-то подстегивает скакать быстрее и быстрее. Он знает — черт пойми откуда — что его жизнь в скором времени сделает крутой поворот, и эти грозящие изменения не вызывают ничего, кроме восторга. Он знает — всем собой, всей вселенской уверенностью — что в этом будущем он будет силен, могуч и безмерно счастлив. Он чувствует, что в будущем его кто-то ждет.