Что ты видишь?

      У них всё получилось. В этот раз. Они остановили очередного безумца до того, как эпидемией накрыло целый штат, но жертв не избежали. Десятки, не миллионы, но для кого-то эти люди значили то же, что и целый мир. Напарница Леона оказалась в числе погибших. Это было их пятое совместное задание — и помимо того, каким хорошим агентом Кристал была, Леон знал о ней совсем мало. Ей исполнилось бы через месяц тридцать, она любила ретро музыку, крепкий кофе и горький шоколад. Но больше всего Кристал любила пятилетнюю дочь, которую воспитывал бывший муж. Кристал выбрала слишком опасную работу, чтобы оставался хоть ничтожный шанс совместить её с семьёй. Леон знал это по своему опыту. В молодости ему казалось, что когда-нибудь (но не сейчас), он сам выберет спокойную жизнь. Отойдёт от дел. Женится. Заведёт детей и собаку, возможно. И вот она, простая американская мечта, воплощённая в реальность. Ха-ха.       К своим сорока трём годам Леон твёрдо усвоил одну не менее простую истину: дерьмо не заканчивается никогда. И если ты когда-то по самые уши в него вляпался в наивной надежде сделать мир хоть немножко лучше, то уже с концами. Не поможет всё бросить, сбежать хоть на край света: ОНО тебя уже никогда не отпустит. Будет являться кошмарами, воскрешая в памяти лица тех, кого ты спасти не смог. Будет душить чувством вины и кричать о долге. Не то, что это всё в принципе способно исчезнуть куда-либо хоть на миг, но пока ты в игре, ты хотя бы можешь говорить себе, что делаешь всё, что в твоих силах.       Пока однажды это тебя не прикончит.       Леон бросает в стакан несколько кубиков льда, наливает виски. На экране смартфона высвечивается сообщение: «Успел за пять секунд до локального конца света. Я думала, ты быстрее». Номер неизвестен.       Леон фыркает, отключает смартфон и откладывает его в сторону. Залпом выпивает виски. Вся его жизнь то сумасшедший блокбастер, то фильм ужасов. А в перерывах драма о зависимостях, лидерство среди которых делят между собой крепкий алкоголь и женщина, с которой Леон много раз зарекался никогда не… Которая на самом деле является его твёрдым, непоколебимым «всегда».       Ада пишет сообщения хаотично. Иногда несколько в день. Иногда молчит месяцами, и тогда Леон ничего не может с собой поделать, начинает переживать, жива ли она, в порядке ли (нет, всё-таки Ада Вонг худшая из его зависимостей).       Сообщения от неё разные. То насмешливые комментарии о политике, то понравившиеся цитаты из книг, то грязные, возбуждающие вещи о том, что и как она хотела бы с ним сделать (и потом действительно делает). Их секс почти такой же спонтанный, как и встречи в эпицентре какого-нибудь очередного пиздеца. Ада появляется без предупреждения и исчезает, как сон по пробуждению. Это ещё один замкнутый круг в жизни Леона: их короткие встречи и быстрые расставания. Порой ему кажется, что Ада всё-таки погибла в Ракун-сити, а он рехнулся, видит проекцию своего больного воображения. А может весь мир сошел с ума и никто этого не заметил.       Леон выпивает половину бутылки, затем отправляется в ванную. Умывшись холодной водой, долго вглядывается в отражение в зеркале над раковиной. От выпитого шумит в ушах, ведёт в сторону. Ванная комната слегка покачивается, Леон как будто на корабле, плывущем в непогоду. Ухватившись за раковину, он всё смотрит перед собой, пытается понять, кого он видит.       Точно не того человека, которым когда-то хотел стать.       Когда-то он думал, что быть хорошим, быть героем — это выбор. Тогда он ещё не знал, как легко может жизнь заставить выбирать там, где ничего правильного нет вовсе.        Он оставил Кристу умирать, чтобы успеть предотвратить распыление биологического оружия в Нью-Йорке. Чертовски трудное решение, ещё одно «всегда буду ненавидеть себя за это, но не смог бы поступить по-другому». В новостях это назвали подвигом.       Да что они все блядь понимают.       Леон отталкивается ладонями от раковины, едва сдерживается, чтобы не заехать кулаком по хмурому отражению в зеркале. Он долго бездумно отмокает в душе, затем, обмотав полотенце вокруг бедер, возвращается в спальню, чтобы переодеться. В зеркале гардеробного шкафа замечает смазанное, резкое движение кого-то за своей спиной. Он оборачивается с резким выпадом, не даёт уйти, хватает за горло. В его шею в то же мгновение упирается короткое лезвие ножа.       Они так и замирают.       — Ада, — выдыхает Леон.       Он даже не удивлён. Она любит эффектные внезапные появления, любит играть, а он… просто устал. От всего.       — Всегда учитывай оружие ближнего боя, так ты говорил?       — Оружие? — Леон в притворном удивлении вскидывает брови: — Это больше похоже на зубочистку.       Ада хищно улыбается. Кожу на месте соприкосновения с острым лезвием начинает пощипывать, Леон чувствует, как несколько капель выступившей крови стекают вниз. Ада убирает нож и говорит ужасно привычное:       — Давно не виделись, Леон.       — Я думаю, недостаточно давно, — огрызается он, разжимая пальцы на её шее.       Он лукавит. В их встречах и расставаниях всегда было что-то изматывающее, но в то же время необходимое. Каждый. Грёбанный. Раз.       — Правда? Не рад меня видеть?       Ада подходит вплотную, прижимается всем телом. На ней алый сарафан из шёлка. Тепло её тела ощущается так, словно и нет незначительного препятствия из тонкой ткани. Близость и выпитый виски кружат голову. Ада широко мажет языком по шее, слизывая кровь. Леон вскидывает голову, позволяя.       Бесит то, что раз за разом она втягивает его в свои игры. Это же и распаляет. Рядом с ней, злясь и заводясь, он не чувствует себя таким опустошённым, как ещё пять минут назад.       Ада томно шепчет на ухо:       — Так что ж не просишь уйти?       Раздражение в Леоне растёт пополам с возбуждением.       Выставить бы её за дверь. Чтобы знала. Чтобы испытала досаду и унижение.       Или уложить животом на кровать и хорошенько выпороть.       Вместо этого он кладёт ей руки на плечи:       — Знаешь, я сыт тобой по горло, поэтому, думаю, будет справедливо… — Леон грубо надавливает на плечи, вынуждая опуститься перед ним на колени. — …И тебе познакомиться с этим ощущением.       Она насмешливо хмыкает, поднимая на него глаза полные довольства кошки, которую хорошо погладили.       — Надо же, как сурово. — Облизывает губы.       — Приступай, — говорит Леон, прекрасно понимая, что она приняла правила игры.       Ада развязывает полотенце, и оно со шлепком падает на пол. Положив одну руку ему на бедро, другой она берёт привставший член, не спеша проводит вверх-вниз, затем накрывает головку губами, обводит языком по кругу. Леон жмурится, зарывается пальцами в мягкие волосы на затылке Ады.       Мысли вылетают из головы.        И это так хорошо.       Не быть наедине с ними.       Ада берёт в рот медленно, осторожно, наверняка намеренно испытывая терпение. Леон не хочет быть терпеливым. Она этого и не ждёт.       Леон подаётся вперёд нарочно резко, придерживая Аду за затылок. Она давится: он чувствует, как горло судорожно сжимается вокруг члена. Ада тут же расслабляется, послушно подстраиваясь, но её ногти мстительно впиваются в бедро. Наверняка до крови. Короткая вспышка боли только усиливает удовольствие.       Ада поняла намёк: берёт в рот старательно, глубоко, в нужном — быстром — темпе.       «Хорошая девочка…» — Леон едва не говорит нелепую похвалу вслух.       Ха. Это последнее, что можно подумать или сказать об Аде. Но ей неожиданно идёт быть почти послушной.       Леон опускает взгляд: ремни босоножек на высоком каблуке впиваются в лодыжку, Ада ёрзает, пытаясь занять позу поудобнее. Леону хочется причинить ещё больше неудобств. Заставить почувствовать себя беспомощной. Возможно, это желание отыграться за давнее. За каждый грёбанный раз, когда она оставляла его разбитым и растерянным, бросая напоследок короткое «увидимся».       Леон не хочет в этом разбираться. Не сейчас. Да и потом тоже нет.       Он тянет её за волосы, заставляя запрокинуть голову. Она не протестует, смотрит в глаза. Припухшие губы и подбородок влажно блестят от слюны. Леон вынимает член, шлёпает головкой по губам, затем толкается в рот, сам выбирая ритм. Специально меняет глубину и скорость толчков, причиняя дискомфорт. Здесь и сейчас он не хочет — не может — быть удобным.        Ощущение власти и лёгкое злорадство пьянит сильнее выпитого.       — Нравится быть послушной? — хрипло, почти утвердительно спрашивает он, прекращая толкаться ей в рот.       Так легко достичь разрядки. Леон хочет по-другому.       Ада выпускает член изо рта, но остаётся на коленях, ждёт указаний. Он взмахом руки показывает ей «поднимайся». Она выполняет.       — Умница, — он обходит её по кругу, останавливается за спиной, расстегивает молнию сарафана и спускает тонкие бретельки с плеч. Алая ткань соскальзывает по светлой коже, повторяя все изгибы и оставляя наготу. Леон разворачивает Аду лицом к зеркальной дверце шкафа, подводит ближе и, взяв за руку, кладёт её раскрытую ладонь на стекло рядом с отражением их лиц.       — Знаешь, о чём я подумал, когда увидел тебя впервые? — Левой рукой он гладит её по телу, медленно очерчивая контуры, побуждая прогнуться в спине.       — О чём? — она хочет обернуться, но он пресекает:       — Нет, не оборачивайся. Смотри прямо.       Ада повинуется, разглядывает их отражение.       — Я подумал, «боже, какая она красивая». — Леон гладит пальцами между ног, наблюдает, как лицо Ады искажают волны удовольствия. — Ну что за идиотская мысль, если учесть, что меня тогда чуть не сожрал зомби-доберман.       — Почему… Ах… — Она дрожит, выгибается под его пальцами. — Я не удивлена?       — Меня ведь никто не предупредил… — Леон кусает её за изгиб плеча рядом с шеей, кладёт руку на низ живота, притягивая к себе. Возбуждённый до боли член мажет между ягодиц. — Что чёртовы доберманы куда безобиднее тебя.       Он входит в неё одним плавным движением, на всю длину. Ада жмурится и сладко стонет, пальцы судорожно впиваются в зеркальную гладь. Плавится в его руках, мягкая и покорная, какой никогда не была (и не будет). Леон задает грубый, рваный ритм, жадно считывая каждую эмоцию на её лице, каждый стон; массирует пальцем клитор. Его выкидывает за ту черту удовольствия, где почти больно. Её тоже.       Слишком хорошо. Но почему-то недостаточно.       Всегда недостаточно.       Сердце колотится у горла. Звук столкновения тел влажный, звонкий, пошлый. Леон жадно смотрит на себя и Аду в зеркале, теряется в чувствах и ощущениях. Любит ли он или ненавидит, жаждет ли обладать или хочет разорвать на части. Леон оказывается у самого края слишком резко, едва успевает вытащить, как наступает оглушительная разрядка. Он кончает на поясницу Ады, роняет голову ей на плечо. Она прижимается к нему спиной. От соприкосновения потных разгорячённых тел жарко, но они так и стоят какое-то время, переводя дыхание.       Леон не чувствует больше злости. Злился ли он вообще на Аду (или опять на себя?) за свои слабости? Он уже и не знает.       Она поворачивается к нему, мажет по губам коротким поцелуем и уходит в душ, оставив босоножки рядом с платьем. Леон присоединяется к ней через минуту, думая, что это ничего не значит. Он ведь уже не юный влюблённый парнишка, которому легко вскружить голову. Они просто трахаются время от времени. Иногда спасают друг другу жизни, а иногда почти враждуют. Параллельные прямые, которые вопреки любым законам всё же иногда пересекаются.       Никаких иллюзий.       После душа они пьют кофе на кухне, говорят о несущественном. Занимаются сексом в спальне. Ада сверху, медленно покачивает бедрами, всё ещё невозможно красивая и по-кошачьи пластичная, как и два десятка лет назад. Она водит пальцами по груди почти нежно, так, как между ними никогда ничего не должно быть (и всё равно едва уловимо, но есть).       — Глядя на меня, что ты видишь? — Леон и сам не знает, откуда берётся этот вопрос.       — Много шрамов. — Ада останавливается, проводит пальцем по одному из глубоких рубцов на его груди и добавляет: — Не только снаружи.       Когда они засыпают вместе, Леон не сомневается, что проснётся один. Привычно. Они обязательно встретятся снова.       Если будут живы.