Бессмертный из детского дома

Я не особенный. Я не талантливый. Я не ценный, не уникальный, не значимый и не крутой. Не очень-то и способный. Никакой. Я просто бессмертный. Читая множество сказок, историй, статей и просто слушая рассказы мимо проходящих – я лишь пару раз задумался, что быть бессмертным – интересно. Чуть позже, дрожа от пережитого столкновения с поездом и других бессмысленных вещей, до меня дошло, что быть бессмертным интересно только в этих самых сказках. Посмотрев однажды фильм про заключённых и услышав, что покинуть тюрьму раньше срока можно только в мешке для трупов, я усмехнулся и подумал, что это как раз бы мне подошло. И можно было бы даже не притворяться. И можно было не притворяться, что мне нравилась бессмертная жизнь. Я научился сочувствовать котам, у которых по легендам девять жизней, потому что уже после третьей смерти начинаешь сходить с ума. Пытаясь защитить крошечного котёнка от других детей, сочувствовать я перестал. Оказалось, жизнь у них всего одна, да и ей хватало всего нескольких пинков, тогда как я терял уже, казалось, как раз девятую. Тогда надежда, что я тоже кот со всего девятью жизнями, умерла вместе с нами. Возможно, я перегибал, когда говорил, что умирал, ведь обычно после смерти не воскрешались. Но я не знал, как иначе описать это. Просто в какой-то момент боль исчезала – а это всегда очень больно, слишком больно, – и сердце замирало. Я не чувствовал, не слышал, не думал. Короткий миг блаженства, каждый раз с крупицей веры в то, что это конец, но каждый раз с перезапуском. Сначала я чувствовал сердце. Первый удар, второй. Равномерный стук. Потом видел вспышки света; глаза не сразу привыкали, даже если «умирал» я в темноте. А после – снова боль. Тело было в норме, но воспоминания сильнее любого перелома. И самыми первыми на коже я чувствовал слёзы. Мне никогда не было стыдно за них. Стыд – это что-то для смертных: они почему-то боялись, что вина или позор будут преследовать их и после смерти. Наивные. Там спокойно и хорошо. Блаженное ничего. Иногда казалось, что надо всего лишь найти, за что зацепиться, какой-нибудь крюк, чтобы остаться. Но обволакивающая пустота ничего не давала. Лишь вышвыривала обратно, будто я был недостоин. Но если кому-то вдруг могло показаться, что быть бессмертным – всё-таки весело, интересно, может, даже беспечно, что это то, что может сделать человека уникальным… Что же. Я расскажу. Я расскажу про свою беспечную, уникальную жизнь.

<’”’>

Мне не было и дня от роду, когда я должен был умереть впервые. Слабый, недоношенный, неудачная операция. Не заплакал сразу. Но через несколько минут – даже слишком громко. После я ещё не раз слышал, что вместо меня умерла моя мать. Чуть реже, но тоже часто, я слышал, что лучше бы я. Со временем я и сам начал так думать. И мне было слишком мало, чтобы услышать и понять, что именно эти слова были последними, что сказал мне отец. Для чего-то мне об этом рассказала воспитательница, грустно вздыхая и гладя меня по голове, когда мне было шесть. Когда мне было шесть, я узнал о том, что люди могут быть злыми. — Хватит обижать Антона, ребятки, — нервно бросила Раиса Аркадьевна и побежала отнимать «неправильную для девочки» книжку у Верки. Верка читала по слогам и вслух, больше разглядывая картинки машинок, а я читал про себя и по глазам мальчишек, что бить будут больно. И разглядывал я грязную подошву сменной обуви. Меня отводили к кладовке со старыми швабрами и дырявыми вёдрами – новые уборщица всегда носила с собой, не желая разбираться с «играми» детей. Меня пинали, на меня кричали, с меня смеялись. Я честно пытался бороться. Разбивал костяшки, отбиваясь, и по этим царапинам меня узнавали воспитательницы, называя разбойником. Другие следов не оставляли, разве что только на мне. Как они драться ногами я не мог. Первым не нападал, а меня валили наземь сразу толпой. Даже ставки делали, как долго продержусь на ногах в очередной раз. Я действительно учился стоять. А другие дети на мне учились жестокости. Почему-то я сразу стал тем самым изгоем. Но каким-то… привилегированным. Что было самым страшным и пугающим для ребёнка. — Антона! — кричали капитаны футбольных команд, выбирая себе игроков в начале матча. Меня выбирали играть первым, но никогда не выбирали капитаном. — А можно Антона в нашу команду? — наперебой гудели дети на уроках во время развлекательных викторин. — Это лучше к Шасту, — улыбались как будто бы искренне, когда для мероприятий искали ведущего. — Антон, — говорили мне на ухо очень тихо и резко, сжимая плечо, когда кому-то хотелось «развлечься» и «размяться». Я вёл двойную жизнь без желания делать это. Днём я был хулиганистым и смышлёным, учителя хвалили за знания и ругали за подозрения в драках, ребята бегали за мной, потому что я вёл мяч, а вечером становился грушей и за мной бегали, потому что меня можно бить без последствий. Однажды к нам определили новенького. Крупный, с сопливым носом, немного глупыми глазами. Стрижка смешная. И немного хромал на левую ногу. К нам его привели родители сами, с собой оставив пару штанов не по размеру и пакет с конфетами, чтобы подружился с остальными. — Привет, — только и смог сказать он, икнув. Только это слово от него я и запомнил. Он не понимал, что происходило. Ему было всего около восьми, у него был какой-то синдром или болезнь, уже и не помню, и у него так и не появились друзья. Тогда ребята из моей группы узнали, что не всех можно бить, сколько угодно, и после этого ничего не случится. По мне они уже были научены не оставлять заметных следов, только одного из-за следа ботинка на спине мальчика перевели куда-то, остальным ничего не было. Но они запомнили, что бить можно только меня. Друзей я не завёл тоже. Мне было тошно от мысли, что люди могут быть такими – сначала играть в футбол, а потом играть на моих костях. Учиться на них анатомии, а потом учиться у меня вычитанным мною созвездиям. Возможно, мне конкретно не повезло с группой. Возможно, я сам виноват. Возможно, не все люди плохие. Возможно, потом будет лучше и я заживу счастливо. Так я думал, когда из детдома меня забрали впервые. Меня вернули обратно через три дня со словами, что я ненормальный фрик. Мне было десять, я отходил от своей последней смерти и я совсем не хотел думать, что фрик – это не фокусник. Мне тогда вообще не хотелось думать. Они хотели подстроить всё как несчастный случай. Сказали, что моё тело обгорит, и вскрытия делать не будут, чтобы увидеть, что каких-то органов у меня не хватало. Они сказали потом, что после вскрытия наживую дети умирали. — Зато я увидел свой богатый внутренний мир, — глухо сказал я им и улыбнулся, щурясь на свет после тьмы. Не помню, успел ли я действительно что-то рассмотреть, но сейчас песня Дайте Танк со строчкой «сердце у себя в груди ты видел хоть раз?» какой-то иронией ложилась на душу, вызывая желание дать грустный ответ. Тогда же меня пытались убить огромной дозой наркоза. Тогда же меня пытались задушить, отравить, на самом деле сжечь. Они испугались. Я испугался мысли, что смерть от запинывания была лучше. И меня вернули. Конечно. — Я даже соскучиться успела, — умилительно глядя на меня, проворковала Раиса Аркадьевна. Дала мне запрятанную конфету, потрепала по волосам и тут же ушла. Тогда я решил для себя, что верить людям больше не буду точно. А она добавила: — Надеюсь, ребят обижать больше не будешь. Ребят не обижать я не мог, так же как и не пытаться ударить кого-то в ответ. Но каждый раз я сдерживал силу. Сдерживался. Хоть и знал все болевые точки по самому себе, хоть и знал, через что можно быстрее всего убить – держался. Просто потому, что я знал и эту боль. И этого хватало, пусть и с трудом. Я начал чаще читать. Тонуть в фэнтези мирах, забывая в них о реальном. Потом заметил, что дети стали чаще меня слушать, когда я рассказывал что-то из книжек или придумывал что-то своё. Так я узнал, что чем больше кто-то увлечён, тем меньше у него желания убить. Придумывая игры, в которые было играть достаточно интересно, я стал жить чуть спокойнее. Так постепенно и взрослел. В четырнадцать меня забрали снова. — Мы уже растили мальчика, не волнуйтесь, — говорили они моей воспитательнице, которая предупреждала их обо мне. Взрослые из внешнего мира меня пугали. Я молчал в новой семье пять дней, испытывая панику и убегая в ванную, включая воду, чтобы никто не видел и не слышал, как от этой паники я задыхаюсь. Когда дрожь начала сходить, а тело перестало каменеть при приближении к ним, я попробовал заговорить. — Повтори, пожалуйста, я не расслышала, — с улыбкой попросила женщина, которую меня попросили называть мамой. — Что вы собираетесь со мной делать? — чуть громче повторил я, сильнее втягивая голову в плечи. — Любить, — незамысловато ответила она и погладила по голове. Аккуратно, бережно, и ладонь её была тёплая и мягкая, как сейчас помню. Я вновь задрожал, но больше не убегал. Мне хотелось, чтобы такое прикосновение повторялось ещё и ещё. Через полтора года я поверил им и в них. Меня обнимали. Гладили по голове. Кормили домашней едой. Выделяли личное пространство. Дарили подарки. Хвалили. Учили. Любили. Даже сейчас я не представлял, как можно было так полюбить простого мальчишку из детдома, как мне могло так повезти. И я безмерно благодарен этому везению и этим людям. — Почему вы меня взяли? Меня, а не кого-то другого? Я не задавал этот вопрос очень долго. А со мной и не говорили об этом. — Антош, — задумавшись, начал мужчина, глядя на меня немного виновато. — Раз ты спрашиваешь, то время ответить, конечно… Он помолчал около пяти минут. Собрался с мыслями, прочистил горло и тихо начал: — У нас был сын. Хороший пацан рос лет до пятнадцати, сидел прямо как ты, говорил похоже, потом случился переходный возраст и мы его потеряли… — Он умер? — шёпотом спросил я. — Для отца – да, — подключилась мать – мысленно я её иногда так научился называть. — Он просто… изменился слишком сильно. — Мы ошиблись в воспитании. Дали ему недостаточно. Мы потеряли сына из-за невнимательности. И, знаешь, Тох, тебе лучше об этом больше не спрашивать. Просто знай, что мы тебе поможем, мы с тобой. И из тебя мы вырастим настоящего мужчину. Раньше я не знал, что ошибки прошлого можно исправлять за счёт других. Через время понял, что так это не работало. Но до сих пор не определился со своим отношением к этому: правильно они сделали или нет, хорошо или плохо. Задумываться об этом я начал лишь после того, как познакомился с Арсением. — Ну привет, братишка, — поздоровался со мной парень с фальшивой улыбкой. Эти улыбки я научился определять ещё в детстве, так что уже готовился к подвоху. — Привет, — нацепив такую же, ответил я. Меня было уже не напугать. Мне успели привить уважение к себе и азы самообороны. — Я Арсений, — и как будто это что-то объясняло. — Старый сын твоих новых родителей. После этого стало немного понятнее. Мы познакомились довольно странно. Он просто зашёл в квартиру, открыв своим ключом, кивнул матери и прошёл в гостиную. Меня не предупреждали, что он вернётся, да и о нём за три года жизни в этом доме я так ничего и не узнал. Даже внешность увидел впервые. Мне казалось, мы похожи, а у него глаза голубые и волосы чёрные, смоляные почти. — У меня день рождения, — сказал он. — Могу хоть на мини-юбилей прийти в гости домой? — Папы дома нет, — тихо сказала мать. И, не сдержавшись, обняла сына. Не меня. Почему-то это ощутилось странно. Я вспомнил давний разговор, попытался понять, что же всё-таки случилось. И не смог. Даже после того как услышал от матери странную фразу: — Ты всё ещё гей? — Это навсегда, мам, — ответил он. И посмотрел на меня. Ухмыльнулся. — Он знает, почему заменил меня? — Не говори так… — Просто правда. Он всё смотрел на меня, чуть сузив глаза, а я смотрел на него. Ничего плохого я к нему не испытывал. Благодаря улучшению жизни я не умирал больше и не был близок, но чутьё на «убийц» у меня было уже пожизненным. И Арсений им не был. Хотя именно таковым я его считал, думая, что только из-за этого вдруг кто-то может отказаться от сына. — Расскажи мне ты, — попросил я его искренне. Он удивился. Но рассказал. — Лет десять назад родители узнали, что я по мальчикам. Папа сказал, что я для него мёртв. Мама заплакала и попросила домой не возвращаться. Конец истории. Мы всё ещё смотрели друг на друга. Я ощутил, что он напрягся, ожидая, что я тоже сделаю что-то неприятное для него. Я спросил его об этом, потому что не понимал, почему он этого ждал. — Ну, как же… тебя ведь хотели вырастить как кого-то, кто не похож был бы на меня. А такие обычно мне бьют в лицо. — В лицо неприятно получать. И он рассмеялся. Отчего-то. Я тогда не понял. — Я налью чай, — глухо выдавила мать и вышла. Мы начали общение. Я заметил, что я не стал тем, кто не похож на Арса – так он сказал его называть, – наоборот, у нас было много общего. В нас взрастили любовь к классике, но мы оба это скрывали, используя лишь шутки с темами из книг. Мы оба любили махать руками, рассказывая о чём-то, и оба смеялись открыто. Дошло до того, что мы сравнили наши имена на «А». Он оставил свои контакты – в тайне от матери. Я написал ему сразу же, как он вышел за порог, и мы общались дальше. Вскоре он рассказал о том, что породнило нас ещё больше – он тоже на себе прочувствовал всю жестокость людей. Из-за ориентации, особенно в то время, люди сходили с ума. Только из-за такого крошечного отличия они были готовы убивать. Арс избегал смерти, но был близок. Много раз близок. И так же, как я, он скрыл боль улыбкой и шутками. — Так в чём же отличалось наше воспитание? — спросил он у меня, разглядывая и улыбаясь. — Не представляю. Они хорошие родители. — Для меня они тоже были хорошими. Пока не узнали правду. — Думаю, меня они тоже разлюбят, когда узнают мою правду. — А что у тебя? — Ну… — я задумался и замолчал. Не знал, стоило ли говорить Арсу. Вряд ли бы он понял. — Меня тоже из-за неё били в детстве. Он улыбнулся сочувствующе и, как ни странно, вопросов больше не задавал. Коротко посмеялся. Вздохнул. — Не родители выбирают себе детей, а сама жизнь. И всё-таки они хорошие. Глядя на него, его улыбку, доброту, воспитание, я думал о том же. Они прекрасно воспитали своего сына. И им не нужно было воспитывать мальчика из детдома, чтобы гордиться своим ребёнком. Люди глупые. Но хорошие. У нас разница в семь лет. У нас разная кровь. Разное зрение. По-разному проходило детство. Разные секреты. Много других отличий. Но мы похожи. Арсению показалось, что даже слишком похожи, поэтому поцеловал меня. — Прости, я… я думал, что ты тоже… Мне было страшно смотреть на то, как он подготовился к удару. — Мне не нужно быть геем, чтобы не ненавидеть тебя, — сказал я ему, стараясь улыбнуться как можно более безобидно. В наш первый поцелуй я отстранился и потом мы оба попытались забыть об этом. Это почти не повлияло на нашу дружбу. В двадцать лет я начал забывать о том, что такое страх. И начал испытывать жизнь на удачу. Начал испытывать жизнь на смерть. Перечитал книжек и выдумок про прелести бессмертия и решил, что эту самую прелесть надо испытать. Мои приёмные родители никогда бы не взяли меня, зная, в кого я превращусь. Всё началось с наркотиков. Обычно ими заканчивали, но у меня были всего лишь началом. Употреблял я недолго, но менее опасно от этого не стало. Знание в этом случае – страшная вещь, и я знал, что со мной в конечном счёте ничего не будет. — Ты уверен? — с сомнением смотрел на меня Арс, когда, заглянув в мой телефон, увидел заказ на пять грамм фена. Очень дешёвого и явно дерьмового фена. — Не вызывает доверия. — Более чем. Но тебе не дам, — просто ответил я, пожав плечами. Я не скрывал от него ничего из того, что со мной тогда происходило. Но и не рассказывал сам. Поэтому промолчал о том, что брал больше и дешевле. Много раз. Слишком много. И мне очень нравилось, что Арс не задавал вопросов, где я беру на это деньги. Он тоже пробовал. Редко, органику, по чуть-чуть, только со мной, почему-то уверенный, что я знал, что делать в случае чего. Я знал лишь, что если откидывает, то можно немного помочь себе умереть быстрее. Арса убивать я сильно не хотел, поэтому всегда держал открытой вкладку с инструкцией по первой помощи при передозировке. Но он контролировал себя. Арс безумен и без стимуляторов. На моей съёмной квартире в подмосковье мы расслаблялись, общались, пару раз случайно целовались, смеялись. У нас были тупые шутки, общие шутки, шутки, настолько заумные, что и не каждый бы понял. У нас были серьёзные разговоры о жизни, о планах на неё, о смысле. Были пьянки, были дни фильмов, были ночи с играми, были поиски приключений в новых местах. У нас было всё. Но у нас не было времени. Арс взрослел. Отказался от наркотиков. Нашёл работу, которая ему нравилась. Нашёл цель и начал к ней постепенно идти. А я? Я попытался бросить, но вместо этого подсел ещё на сигареты и алкоголь. Организму это переносить было тяжелее, потому что накопление было дольше. Чтобы это «скрасить», подсел я на бездумный экстрим, приправленный смесью трав. Вы знали, что было, когда поезд сбивал человека? Вы знали, что было, когда кто-то вскрывал ночью в зоопарке террариум со змеями? Вы знали, что было, когда там же кто-то заходил в клетку к очень злым и голодным медведям? Вы знали, что было, когда кто-то тонул? Было больно. Каждый раз. Отойдя после марафона «приключений», на которые меня сподвигли бессмысленные комментарии анонимов под моей же анонимной просьбой рассказать, чем интересно бессмертие и чем его можно занять, я, как сейчас помню, почувствовал сильнейшую дрожь в теле. Боль и страх. Эти чувства затопили мою жизнь, а я почему-то и не заметил. Сам вернулся к тому, что было в детстве. По своей воле стал жертвой жизни. И я решил бросать. Было тяжело, но, не без помощи Арса, я бросил наркотики и дешёвый алкоголь. Арс поддерживал меня. Ему было уже тридцать три, он играл в театре и иногда снимался в кино, а ещё у него была смешная причёска горшком. Мы виделись всё реже, но он находил время, чтобы помочь мне. И он был прекрасен. — Тох. — Он смотрел на меня обеспокоенно и взволнованно. И по родному так, до мурашек. — Я рядом, Тох. Не брошу тебя. — Правда? — Я смотрел в ответ лишь растерянно. Почему-то его фраза заставила меня о чём-то задуматься. — Правда. И обнял. А я понял, что всё это время просто не знал, что делать. Потому что лучший друг отдалялся. Я просто хотел занять пустоту. — Я просто хочу быть с тобой рядом, — сказал я ему. И обнял крепче. Он был удивлён, наверное. Но не пошутить не смог: — Родители опять где-то ошиблись в воспитании. После чего действительно остался рядом. И вёл меня в свою жизнь медленно. Раньше я давал ему пробовать наркотики, теперь он давал мне пробовать его губы. Наши поцелуи до этого были странными и бессмысленными, я не думал о них, но стоило мне попробовать почувствовать… Я почувствовал. И мне понравилось. Ради этого не нужно было умирать. Ради этого стоило жить. — Интересно, что случится раньше, я состарюсь, или ты всё-таки признаешься мне в любви? — задал вопрос Арс, улыбаясь и забавно щуря глаза. — Ты этого тоже не делал, с чего бы мне? — я замер, стараясь на него не смотреть. Тема любви меня всё ещё пугала. — Я тебя люблю, — налегке и без промедлений сказал он. — Давно, если ты вдруг не заметил. — Спасибо, — только и выдавил я из себя. Он тогда решил, что я просто стеснялся. Он сам так и сказал однажды, а я, что испугался, так и не сказал. Мне было безумно страшно. И страшно до сих пор. Вчера он пришёл домой поздно. Такое часто было во время съёмок, поэтому ничего меня не удивляло. Он был немного пьян, но такое тоже время от времени случалось. И он не сразу начал разговор. Немного, но это удивило. — Антон, — начал он, собравшись. — Поделись зельем. — Каким? — Ты вечно молодой, вечно пьяный. Я тоже хочу. — Ты молод и пьян прямо сейчас, — улыбнулся ему я, а под ложечкой засосало. — Мне пятьдесят три, Тох. Я больше не молод. Вот совсем. Я перестал быть молодым уже лет двадцать назад. А ты... Он говорил, чуть запинаясь, но очень серьёзно. Сглотнул слюну, сделал пару вдохов и подошёл ближе, опаляя перегаром. — Арс? — Состарился я, как видишь, раньше. У меня волосы уже седые, Тох, а без подушки ортопедической я уже всё, не проснусь. И мне странно чувствовать себя старым педофилом. — Арс, я… — Ты должен будешь меня похоронить через какое-то время, как мы хоронили родителей. И ты должен будешь продолжать жить полноценно, как сейчас. Ты можешь после меня найти себе кого-то. Это будет нормально. Я не знаю, что ты такое, но я люблю тебя. — Он замолчал и перевёл дух. — И я желаю тебе счастья. Я замер и, казалось, забыл, как дышать.

<’”’>

Сейчас мне уже сорок шесть. Всего лишь, если по меркам бессмертных. И сейчас я смотрю на любимого человека, наконец признаваясь себе, что его переживу. Я всегда откладывал в сторону грустные сказки про вампиров и прочих вечноживущих, которые вынуждены жить дольше их возлюбленных. Я избегал этих историй, этих мыслей. Я даже не смотрел «Логана», хоть отзыв Арса и был положительным об этом фильме. Я долго убегал и сейчас, наконец, споткнулся. У нас нет времени столько, сколько мне хочется. Зачем-то бессмертный из детдома полюбил. Зачем-то ему теперь больно. Зачем-то смотрю на спящего Арсения, у которого действительно уже седые волосы, который лежит на ортопедической подушке. У него морщины на лице и рядом на тумбочке лежат очки с толстыми стёклами. Он сильно похудел, на руках вздулись вены. Он давно начал жаловаться на колени. Он стар. А мне словно вечно семнадцать. Конечно, он не мог не заметить. Мне в пору бы спать рядом на такой же подушке, на утро жаловаться на погоду и пытаться сильно не кашлять от прожённых лёгких ночью, чтобы не тревожить его сон. Мне бы хвастаться перед ним, что спина не болит, но вместе с ним пытаться начать делать зарядку, потому что хоть когда-то пора начинать, а мы не молодеем. Мне в пору бы говорить о том, что люблю его и до самой смерти мы будем вместе. Но я смотрю на него и дрожу, чувствуя себя запертым в грязной кладовке. Мне больно отличаться от него настолько сильно. Больно знать, что не «в один день», как в чёртовых сказках. И это боль сильнее всех остальных. И мне так… страшно. Безумно страшно.