Ложь и политика

      Каждый раз, когда обязанности и долг вынуждали ее спускаться на подземные этажи магической тюрьмы, ей начинало казаться, что время застывает, едва ее нога переступает порог кабинки лифта, и сгущается, словно сахарное молоко, превращаясь в одну тягучую субстанцию, обволакивающую лицо, затыкающую уши, нос, глаза. Гномы, сопровождающие ее, казались безучастными, со стеклянными глазами, похожими на игрушечные. «Зачарованные, » — подумалось Василисе, пока она сосредоточенно глядела в протокол, заключённый в темно-синей пластмассовой папке. Четвертый этаж вниз, тринадцатая камера. Всё было пропитано символизмом, горьким, словно дёготь. Женщина чуть сморщила нос и подняла глаза, наблюдая, как за решетчатыми стенками лифта мелькают темные коридоры подземелий, уходящих куда-то вдаль, в глубь земли. Казалось, что тьма здесь такая же рядовая химическая составляющая воздуха, как и кислород, которого, кстати, порой критически не хватало. С каким бы удовольствием она доверила поход сюда кому-нибудь другому…       Кабинка остановилась, перед этим подпрыгнув на крепком железном тросе. Василиса привыкла к тряске. И не шелохнулась, не обратила внимание на скрежет колёс, которые давно пора бы смазать. Буквы в протоколе перед ее глазами плыли, смешиваясь во что-то непонятное, и она не могла разобрать ни слова. Женщина потерла переносицу пальцами и сунула папку под мышку — как раз тогда, когда перед ней раскрылись дверцы лифта. — Мы на месте, Василиса Васильевна, — отрапортовал гном, пропуская ее вперёд. Она вышла, прямая и хлесткая, словно гибкая вербовая ветвь, которая, как её ни гни, все равно распрямится. — Спасибо, — её тон зазвучал ещё звонче, отталкиваясь от холодных каменных стен. — Вы можете быть свободны. — Ваша охрана ждёт Вас здесь. — В этом нет необходимости, — она тряхнула головой, сгоняя с глаз пелену. Гном упрямо нахмурился. — Это приказ Совета, Василиса Васильевна. Приказы не обсуждаются. — Хорошо, — она чуть сморщила нос в раздражении. — Но разговаривать с ним я буду сама. — Как прикажете. — Ей на секунду показалось, что он неприятно, словно насмехаясь над ее ответом, улыбнулся своим словам, но, кинув взгляд за плечо, она увидела лишь непроницаемое серьезное лицо с темными, словно две большие сливы, глазами. Вздохнула. Крепко удерживая папку под мышкой, Василиса на глаз прикинула глубину коридора. Под потолком эхом разнёсся стук каблуков. Слишком громкий, на её взгляд. Женщина мысленно отметила, что в следующий раз ей стоит надеть балетки.       Заскрипели массивные замки и тяжёлая железная дверь отворилась, выпуская в коридор затхлый воздух, скопившийся в помещении за все то время, пока там никого не было. Василиса сморщилась, махнув рукой перед носом, чтобы разогнать вылетевшую вместе с воздухом пыль. Охрана вошла первой, проверяя обстановку — от того, кто был заключён там, ожидать можно было абсолютно всего. И лишь когда они убедились, что всё чисто и никакой западни внутри нет, она переступила порог.       По негласному приказу по всему периметру комнаты зажглись магические шары, освещая узника, крепко закованного в зачарованные цепи. Лицо его было почти полностью скрыто плотной маской, не дававшей ему произнести ни слова. Лишь глаза, ранее яркие и полные жизни, а сейчас посеревшие и окруженные тёмными подпухшими веками, строго смотрели в прорези. Ладони узника были полностью скрыты в тяжелых железных болванках, от которых к потолку тянулась паутина цепей, по которым время от времении пробегались голубые ниточки магии, не дающей вырваться из оков и пьющей его силу, словно хищный паук пьет соки своей жертвы.       Он был тощ и окрашен той самой серой бледностью, присущей всем несчастным, стоящим на пороге смерти и небытия, чья съеденная болезнью жизнь уже была на мушке у Аида. Складки его тела выглядели синюшными, под плотно натянувшейся кожей страшно темнели широкие ребра. На голый и блестящий в свете огней лоб грязными прядками падали некогда темно-каштановые, а сейчас густо-серые, с проседью, волосы. Создавалось ощущение, что несчастный не ел уже несколько дней, истязаемый своим заключением. — Кощей Бессмертный, осуждённый Советом магии на пожизненное заключение за преступления перед сказочным миром и волшебным народом в целом, — голос Василисы отдался эхом от стен, звонкий и натянутый, как скрипичная струна. Узник поднял голову, сфокусировав на ней взгляд. Серые глаза чуть прищурились, глядя на нее с неприкрытой усмешкой, вернее, даже насмешкой и в глубине их сверкнула гордость, даже гордыня, которую магическому Совету было не сломить. — Я прибыла сюда по приказанию Совета получить у Вас сведения, необходимые непосредственно Совету для раскрытия преступного заговора, как мы полагаем, организованного Вашими подельниками, в частности Ядвигой, имеющей в народе прозвище Баба-Яга, — отчеканила Премудрая, скосив глаза в протокол. Ни единой ошибки, ни единой оговорки. Сколько раз она говорила эти фразы? За спиной было уже 10 лет безупречной службы в Совете и как же сильно покрылось металлической коркой ее сердце за это ничтожно малое для мага время…      В звенящей тишине раздался презрительный фырк. Гордо вскинувший голову Кощей смотрел на Василису с неприкрытым презрением и все той же насмешкой. Премудрая чуть прищурилась и, вытянув два пальца — средний и указательный — едва заметно махнула ими в сторону висящего на цепях узника. Стража мгновенно сорвалась с места. Плотная железная маска была снята с лица Кощея, позволив узреть посеревшее, впалое лицо с острыми скулами, покрывшимися восковой корочкой губами и полуседой бородой, в которой, пожалуй, седины было уже больше, чем родного тона. Лицо Бессмертного сразу же искривила усмешка, едва он получил возможность это сделать; мужчина подвигал нижней челюстью, разминая сустав. — Ты до сих пор поражаешь меня своей наивностью! — хрипло хохотнул он и этот смех страшно поднялся к потолку, ударяясь о стены. Василиса не отвела глаз, лишь беспристрастно прищурилась, прожигая его взглядом и сжимая синюю папку с протоколом под мышкой. — Я пришла сюда не для того, чтобы слушать пустую болтовню. — Странно слышать это от человека, работающего на собрание глупых болтунов. — Мне нужен серьезный разговор. — Я бы на твоём месте не рассчитывал на то, что я так просто сдамся и выложу всё, что тебя интересует, — он хмыкнул, прищурив глаза, в которых, несмотря на его положение, несмотря на всю его усталость, изможденность и боль, плескалось безудержное веселье. Василиса недовольно поджала губы, поднимая подбородок, из-за чего её аккуратный носик казался высокомерно вздёрнутым. Однако, она всё ещё старалась держать себя. — Если не расскажете добровольно, я применю силу. — И что? — Кощей прогнал слова по языку, словно смакуя собственную дерзость и хмыкнул. — Сколько бы ты не терзала меня, я тебе не сдамся, голубушка. Да и, — он хрипло кашлянул в ироничном смешке, — светлые волшебники у нас теперь опускаются до такой низости, как пытки?       Василиса жестом остановила рванувшихся было к Кощею стражников. — Можете считать это справедливым наказанием, — опустив подбородок и с явной укоризной глядя на него исподлобья, произнесла она. Темный маг лишь хмыкнул, вздернув верхнюю губу и показав чуть более острый, чем-то похожий на клык, зуб на верхней челюсти. — Справедливость — чистый субъективизм. Ставить её в аргумент — моветон, — оставалось только поражаться, откуда в его воспаленном и истощенном мозгу всплывали столь сложные слова. — Все мы считаем справедливым лишь то, что удобно нам самим и наоборот… Не так ли, Василиса Васильевна?       На секунду ей показалось, что вся эта театральная сцена, вся эта игра в безумца действительно были правдой. Но лишь глаза, холодные, строгие и расчетливые, глядящие на неё свысока смесью презрения, ума и чего-то ещё — совершенно непонятного — показывали всю его подоплеку. Он насмехался, практически в открытую, разыгрывал слабоумие, выставляя себя пародией на Ганнибала Лектера, а она глубоко в душе уже была готова взвыть от бессилия и понимания, что, насколько бы ни был длинен ее коготок, дотянуться до него она не сможет. — Если я правильно всё рассчитал… — снова раздался его глубокий хриплый голос и Василиса вскинула на него взгляд, чуть прищурившись. — Сейчас на дворе конец марта… Скажи, Василиса… А ты уже слышала пение лягушек в этом году? — Достаточно, — холодно перебила его она, заправив за ухо непослушную прядь. Гордо расправила плечи, выпрямляясь. — Я вернусь сюда завтра. В Ваших же интересах будет всё мне рассказать. — Вне всякого сомнения, моя дорогая… — он приподнял уголки губ и холодные нити страха поползли по её спине. Василиса передернулась, фыркнула и, развернувшись на каблуках, вышла за порог. Она уже не видела, как стража натянула железную маску обратно на истощенное лицо, не видела, как разряд магии, подобный электричеству, прошёлся по тонким рукам, уже не чувствовала запаха гари в воздухе. В висках эхом отдавался страшный хриплый смех и скрипящий, словно несмазанные петли голос: «Светлые волшебники у нас теперь опускаются до такой низости, как пытки?»

***

      Иван нахмурился, на глаз оценивая готовность рыбы через пластик рукава для запекания. И, решившись, проткнул его ножом. Ароматный пар сразу же ринулся наружу, опаляя руки и кончик носа. Соломенная челка мгновенно стала влажной и липкой, растрепалась по всему лбу. Царевич фыркнул, сдувая мешающие волосы с глаз. Растянув прорванные края рукава, лукаво сверкнув глазом, аккуратно и быстро, словно воришка, коснулся бочка рыбины и слизнул прилипшую к пальцу кожицу, щедро сдобренную сливочным соусом. Удовлетворённо кивнул сам себе. Почти готова.       В прихожей хлопнула дверь и раздался шорох одежд. Иван шустро засунул противень обратно в духовку и стянул с руки прихватку, вытирая о передник пальцы. — Дорогая, ещё пять минут и ужин готов! — крикнул он жене, закидывая в плошку с салатом охапку свежей зелени. Василиса, остановившись в проёме, устало глянула на него и вздохнула. Муж улыбался ей, ласково и как-то по-домашнему, но отчего-то эта доброжелательность так сильно раздражала её, что хотелось отвернуться или сделать что-нибудь страшное, чтобы стереть улыбку с до боли знакомого лица. Женщина тряхнула головой, прогоняя все мысли прочь. Нехорошо, нельзя, не сейчас…       Дорогая кожаная сумка — подарок на годовщину — полетела на супружескую постель с таким остервенением, что могло показаться, будто она вызывает у своей обладательницы откровенную ненависть. Следом, словно самая обычная тряпка, отправился бордовый пиджак, купленный ею во Франции в прошлый отпуск. Одежда слетала на пол вещь за вещью, будто засохшая грязевая корка. Василиса с тоской окинула тряпье взглядом и отвернулась, не найдя в себе сил на то, чтобы не то что убрать, а хотя бы прикоснуться к нему. Наряд, как и все вещи, связанные с работой, сейчас вызывал в ней только отвращение. Хотелось просто смыть с кожи все воспоминания прошедшего дня.       Натянув на голое тело любимое домашнее платье, она поплелась в ванну, чувствуя, что даже самые простые шаги даются ей с трудом. С кухни вкусно тянуло запахом еды, сквозь шкворчание сковороды и кастрюль слышалось мелодичное мурчание Ивана. Но почему-то это давило на плечи чем-то чужеродным, чем-то, что шло вразрез с её естеством. Василиса сморщилась и передёрнула плечами.        Кристально чистая ванная, белая, словно насквозь стерильный кабинет хирурга, встретила её своим обычным холодом. Несмотря на то, что в полу был подогрев, плитка казалась ледяной. Женщина упёрлась руками в края раковины, низко опустив лохматую голову. Кудрявые медовые пряди свисали вниз, к сливу, намокая в льющейся из крана воде. Сердце бешено стучало в груди, отдавая в глаза. Тяжёлое свистящее дыхание срывалось с губ, покрывая висящее над раковиной зеркало горячей испариной. Кровь пульсировала в висках, раскраивая голову надвое, словно раскалённый добела молот. Василиса выпрямилась и, запустив в волосы пальцы, откинула густую копну на затылок. Слова Кощея всё ещё гудели в голове.       «Все мы считаем справедливым лишь то, что удобно нам самим и наоборот…» — Родная! — Подхрипловатый голос Ивана прозвенел с кухни звяканьем половника. — Всё готово, мой руки и давай ужинать! — Иду! — откликнулась Василиса и подняла глаза, всматриваясь в отражение в зеркале. Своё собственное лицо ещё никогда не виделось ей столь мерзким, столь до отвратительного холодным. И вдруг показалось, что это была не она, а какая-то зловредная сущность, бесстрастная и ледяная, совсем не правильная.       Неожиданно черты лица в отражении будто изменились. Василиса крепко вцепилась руками в холодный фаянс, чувствуя, как липкие нити холодного пота заструилась по спине. Вены на руках разбухли, а сердце физически ощутимо билось о грудную клетку, будто стремилось вырваться наружу. Лёгкие обожгло огнём, когда воздуха стало не хватать… — Дорогая! — перекинув через плечо один край полотенца и вытирая другим тарелку, на пороге кухни возник Иван, недовольно глядящий на неё из-под очков через дверной проём в ванной. Его голос отдался раскатом ледяной воды по спине. — Иду… Иду… — Василиса выпрямилась, прикрыв глаза и потирая лоб пальцами. Похоже, она совсем заработалась…       На столе ждала ароматная рыба, рассыпчатый варёный картофель, щедро сдобренный маслом, аппетитный салат, свежий хлеб… Она окинула еду тоскливым взглядом и, неглядя, бухнула себе в тарелку пару картошин и ложку салата. — Ты совсем ничего не ешь в последнее время… — Царевич с беспокойством оглядел жену, упёршись в стол локтями. — Аппетита нет… — ковырнув что-то вилкой, Василиса отодвинула от себя посуду. Мужчина лишь вздохнул. — Может, поделишься переживаниями? Что-то на работе? — Всё хорошо у меня на работе! — раздражённо отозвалась та и встала из-за стола. — Я пойду в кровать, слишком устала. — Хорошо… — Иван не стал спорить. Когда-то давно, когда они только поженились, он ещё пытался что-то выпытывать, но со временем смекнул: захочет, сама поделится.       Василиса залетела в комнату, с размаху упала на постель спиной, закрывая руками лицо. Хотелось разреветься, как самая обычная деревенская девка и слезы уже душили грудь, но на глазах влаги не было. Эти набеги, поджоги, диверсии, с которыми не могли справиться сказочные власти — всё это заставляло рычать от злости, пытаясь укусить собственный локоть. Не столько от того, что это все было, сколько от того, что они могли бы всё исправить, но… Сейчас Василиса как никогда остро ощутила необходимость наконец перестать врать. Хотя бы самой и себе, и наконец признать, что идеальная организация работает далеко не идеально.       За окном раздалось гортанное протяжное кваканье. Василиса глухо зарычала и, размахнувшись, запустила тяжёлой подушкой в окно. Стекло печально звякнуло, выдержало, но кактус с подоконника всё-таки упал. Глиняный горшок мелкими осколками разлетелся по полу, разбрызгивая вокруг черную землю. — Милая, что произошло? — обеспокоенный Иван показался на пороге, сжимая дверную раму в крепких пальцах настолько сильно, что дерево печально захрустело. — Жабы… Снова… Поют… — прохныкала Василиса, без сил повалившись на подушки. Царевич покачал головой и мягко поцеловал ее в лоб. — Я могу включить музыку, — неловко предложил он, не зная, чем ещё может ей помочь. Лягушки и жабы были её больной темой. Почти три года, проведенные в облике склизкого земноводного, часто отзывались в её памяти ночными кошмарами. — Не надо… — Василиса качнула головой. — Лучше дай мне беруши. — Если ты настаиваешь… — Иван нагнулся к ящику прикроватной тумбочки, выуживая оттуда пару мягких затычек. Женщина цепко, точно белка-воровка, выхватила их из теплой ладони мужа и, блаженно вздохнув, запихнула в уши. В последнее время она не ложилась спать без беруш. Несмотря на то, что она привыкла к шуму, привыкла к вечному гаму вокруг неё, который никогда не покидал стен колледжа, по приходу домой любые сторонние звуки начинали раздражать. Василиса уже не могла спать, если слышала за окном гул автомобилей, крики детей на соседней детской площадке, пьяные разговоры где-то далеко внизу, под окном. — Будешь спать? — осторожно поинтересовался Иван, погладив ее по плечу. Она приоткрыла один глаз, по-кошачьи лениво глянув на супруга. — Очень хотелось бы. Я безумно устала. — Я буду в гостиной, если вдруг что-то понадобится… — Царевич чмокнул жену в висок и поднялся под скрип пружин матраса. Василиса зарылась лицом в подушки, закинув ногу на скомканное одеяло. Было жарко, душно и по-странному тревожно. И сон, начавший спускаться на её веки, был такой же — беспокойный, тревожный, липкий, как щупальца страха.

***

— Голубушка, — раздается над ухом голос Крив Кучьмича. Василиса крупно вздрагивает, озирается, точно напуганный кролик. — Голубушка, Вы меня слушаете?       Учитель смотрит на нее внимательно, как будто подозрительно, чуть прищурив один глаз и сверкая из-под монокля вторым. — Да… Да, слушаю… — она трёт переносицу, хмурится устало и забито. Крив Кузьмич усмехается, как-то по-особому насмешливо глядя на нее снизу вверх. — Вчера Баба-Яга с ее компанией были пойманы. Мы с Советом обсудили всю сложившуюся ситуацию и пришли к выводу… — Обсудили? Без меня? — Василиса смотрит на него с недоверием, граничащим с ужасом. Она же член Совета… Как же так, как они могли принимать что-то без неё? — О, Ваше присутствие не было обязательным, — отмахивается он и продолжает, словно ни в чем не бывало: — На рассвете следующего дня мы устроим казнь. Организация почти закончена, остались лишь сущие пустяки, на которые не понадобится много времени… — Но смертную казнь, как способ наказания давно отменили! — возражает Василиса и чувствует, как по спине мерзкими липкими ниточками тянется страх. Нет, не может такого быть! Не станет же Совет переступать законы, которые принял сам?       Крив Кузьмич останавливается, повернувшись к ней в пол-оборота. Болезненно-зеленоватый подбородок, покрытый бородавками, приопускается, открывая ряд грязно-желтых клыков и отвратительный крупный язык. Мерзенькая усмешка растягивает его губы, превращая и без того ужасное лицо в нечто совершенно страшное. — Поверьте мне, Василиса Васильевна, — хрипловатый голос не то кашляет, не то смеётся. — Никто об этом не узнает… Это будет наш маленький секрет… Вы же умеете хранить секреты, правда? — Я… Я не… — она отшатывается куда-то назад, но чьи-то крепкие руки перехватывают её за плечи, сжимая до боли, до синяков. Василиса вскрикивает надрывно, пытаясь вырваться, чужие пальцы лишь крепче впиваются в нежную плоть. Широкая потная ладонь зажимает ей рот, оставляя видимыми лишь огромные, широко распахнутые синие глаза. Крив Кузьмич подходит ближе, заложив руки за спину и все так же гаденько улыбаясь. — Знаете ли Вы, голубушка, — продолжает свою речь он, внимательно изучая взглядом её лицо, — что слово — серебро, а молчание — золото? Для политика самое важное умение — держать язык за зубами. И вовремя затыкать рот тем, кто этого не умеет. — Мфм… — она что-то мычит, не в силах хоть немного приоткрыть рот. Все тело будто парализовало, лишая всякой возможности сопротивляться. — Очень жаль, что все так кончилось, — Крив Кузьмич отворачивается, поправляя монокль, насмешливо сверкающий в свете солнца. — Мне было приятно работать с Вами, Василиса Васильевна.       «Нет! Нет!!!» — она силится закричать, широко распахнутые глаза блестят золотистым в заходящем солнце. Возмущение, ужас, непонимание — все сливается в какую-то однородную, страшную кашу, которая оплетает, как паучья сеть. Массивная фигура Крив Кузьмича с подрагивающими от смешков плечами постепенно тает в темном густом мареве. Тает вместе с ней и все окружающее. Словно меняются локации в детском мультике. Василиса ощущает, как тяжелеют веки, как все вокруг неё исчезает, погружаясь в зыбкое марево тьмы. И только в ушах хрипловато звенит смешок Кривозуба.       Сознание возвращается постепенно, медленно, словно нехотя. Голова на удивление не болит. Нисколько, словно бы Василиса просто легла и уснула. Ей ни холодно, ни жарко, как будто все чувства исчезли, все ощущения затупились. — Где я… — она потерла виски, задавая вопрос в пустоту. И только сейчас заметила, что её запястья сковали плотные наручники. — А ты ещё что-то говорила о справедливости, — с самодовольством произнес знакомый голос и Кощей шагнул к ней из пустоты. На нем не было ни железной маски, скрывающей постаревшее на сотни лет лицо, ни оков, уродовавших и без того худые запястья. Он был высок, прям и страшен и смотрел страшным ледяным взглядом серым, жутким и неживым.       Василиса дернулась прочь. Отползла назад, ощущая, как бешено стучит сердце. Но он не пытался причинить ей вреда. Лишь стоял, улыбался, неприятно и едко. Совсем не по-своему. — Ты служишь лжецам, что ничуть не лучше моего, — каждое его слово, как острый кол, вбивается в ее сердце, заставляя впиться пальцами в волосы и кричать, кричать, кричать - лишь бы не слышать всего этого. — Неправда… Неправда! — Они бросили тебя сюда. Как преступницу. Жалкую, преступницу, не достойную даже суда… — Насмехается, словно демон-кошмар питаясь ее негативом. — Этому точно есть какое-то объяснение… Они придут… Они извиняться передо мной… — она шепчет эти слова, как мантру, словно стараясь убедить саму себя, что все не так, как он говорит. Что он врёт. Снова. — Они не придут, — его смех, хриплый и страшный, забивается в ее уши. — Любую историю пишут победители, Василиса. В мире нет безгрешных. От рук святых погибло больше людей, чем от моих… И ты знаешь это не хуже моего… — Замолчи! — она зажимает уши руками. Чувствует, как что-то льётся по запястьям. Отняв ладони от головы, видит темно-алые ручейки, сбегающие вниз. Кровь. — Нет… — силуэт Кощея перед ней начинает дрожать, словно отражение на водной глади. Крючковатые тонкие пальцы с когтями впиваются в плечи Василисы, заставляя взвизгнуть и дернуться. — Вы повесили меня… Вы за все заплатите… — страшно шепчет ей на ухо, опаляя кожу зловонным трупным дыханием, Ядвига, на чьей тонкой шее болтается грубая пеньковая верёвка. — Нет… Это какая-то ошибка… Я ничего не делала… — ей страшно. Сердце стучит настолько быстро, что вот-вот выпрыгнет из груди. Когти Яги медленно крадутся к белой шее Василисы и она не может даже двинуться, чтобы убежать. В подвале светлеет, окружение идёт рябью и из этой темноты проступают знакомые тени. Кот Учёный, Иван, Мороз Иванович… И у каждого на шее болтается белая удавка… — Убийца… Служишь палачам… — смеётся Кощей хором потусторонних голосов и его силуэт дрожит все больше. И наконец распадается на двух огромных змей, бросившихся к ней. Из раскрытых пастей веет зловонием, длинные клыки сочатся ядом. Змеи передвигаются ужасно быстро. Буквально за долю секунды достигают они скрючившегося на полу тела и вонзают смертоносные клыки в трепещущую плоть… Василиса кричит, и… …просыпается.