Что бы я сделала для тебя | What I'd Do For You

      Ее трясло. Каждая клеточка ее существа дрожала. Она вздрагивала так, как будто дотронулась до оголенного провода, находящегося под напряжением. Ток в ней пульсировал, из-за чего она впадала в яростный припадок. Ее колени слишком ослабли, чтобы выдержать вес, в результате чего она превратилась в еле заметный дрожащий ком на холодной влажной земле. Небо затянулось тёмными тучами, начался ливень, но капли дождя были не единственной влагой, скользящей по ее щекам. Она плакала, от резких рыданий уже болела грудь. Слезы тяжелые и соленые, от которых горит лицо, а голова разрывается от стучащей боли.       Палочка выпала из ее руки. — Гермиона.       Она не признала свое имя. Она не хотела его признавать. Для ее ушей это звучало чуждо, она сомневалась, что когда-либо снова сможет воспринимать его нормально. Не после того, что она сделала. Единственным ее ответом был еще один мучительный всхлип, пальцы вцепились в густые волосы, дергая за локоны, пока кожа головы не начала жечь. — Гермиона, — снова этот голос, тон изменился с мягкого на резкий. Это было похоже на нож, рассекающий плоть, разрезающий сухожилия. Как ледяной ветер, от которого стынет кровь и краснеет кожа. — Посмотри на меня.       Она подняла слезящийся взгляд медовых глаз на ведьму, стоявшую перед ней. Невысокого роста, но сильной по натуре. Ведьма, которая ужасала так много людей. Которая замучила и искалечила так много людей. Которая... убила так много людей. И все же в черном сердце нашлось место для любви к ней, несмотря на таких же чистокровных, как она, которые считали, что в маглорожденных течет грязная кровь. Она встретила этот, казалось бы, бесконечный взгляд обсидиановых глаз, бросила взор на море соболиных кудрей, обрамлявших бледное лицо, словно это было единственное, что удерживало ее от полного исчезновения. Потому что это то, чего она хотела. Исчезнуть. — Ты сделала то, что должна была.       Леденящий кровь смешок сорвался с ее потрескавшихся губ, дождевая вода смешалась со слезами, по ощущениям напоминавшая кислоту на языке. — Правда? — Да. Правда. Он мог бы убить меня или нас обеих, если бы ты этого не сделала. Несмотря на пьяное состояние, в котором он находился.       Многие могли подумать, что скорее в аду станет холодно, чем Беллатрикс, урожденная Блэк, бывшая Лестрейндж и ставшая снова Блэк, скажет хоть что-то, подобное логике и разуму. Но она знала ее очень давно и знала, что темная ведьма — нечто большее, чем просто самый яростный последователь Волан-де-Морта, страдающий безумием. Беллатрикс была намного большим, чем это. Но в данный момент этого было недостаточно. Даже близко. — Может, было бы лучше, если бы он так и сделал. — Ее голос, хриплый и задыхающийся, звучал так, как будто доносился за много миль. Как будто за нее говорил кто-то другой. Слова жестокие, но она не взяла их обратно. Она не могла. И не хотела.       Тон Беллатрикс был сухим, почти забавляющимся, как будто она могла найти в этой ужасной ситуации хоть что-то веселое. — Если бы ты хоть немного верила в сказанное, ты бы не сделала то, что сделала, зверушка.       То, что она сделала. Это было похоже на дурной сон, кошмар, повторяющийся как день Сурка. Это было похоже на то, как если бы она сунула голову в Омут памяти и не смогла всплыть на поверхность. Она и Беллатрикс шли по мощеным улочкам Косого переулка, с переплетенными пальцами рук. Их близость давала понять всем, кто засвидетельствовал эту сцену, что они были вместе. Как бы ни было странно. Гриффиндорка и слизеринка. Всеми известная Золотая Девочка и самая рьяная приспешница Темного Лорда. Одна шептала грязные вещи другой на ухо под смущенное, но возбужденное хихиканье, вызванное этими заявлениями, эхом отражающееся от стен, казалось бы, безлюдной улицы.       Перед ними оказался волшебник, появившийся в их поле зрения из ниоткуда. Его палочка была поднята. — Ты заслуживаешь смерти, Лестрейндж! — он зарычал, и его изможденное лицо в тени выглядело как запечатленная картина гнева.       Они с Беллатрикс замерли на месте, глядя на нападавшего. Взгляд медовых глаз был испуганным, в то время как взгляд темно-карих был проницательным и расчетливым. — Разве ты ещё не в курсе? — почти промурлыкала Беллатрикс, в ее тоне не было ни капли страха или тревоги , даже когда она слегка сдвинулась таким образом, чтобы закрыть свою возлюбленную от угрозы. — Уже Блэк. — Мне плевать на то, как тебя зовут. Ты чудовище. Ты пытала мою жену по приказу своего Лорда. Ты смеялась, когда она умоляла тебя остановиться, умоляла оставить ее в живых, когда она кричала. — Он плюнул на землю перед ними, чтобы подчеркнуть свое отвращение, и Гермиона вспомнила, как ее сердце начало биться в разы быстрее, когда она задавалась вопросом, что можно сделать, чтобы смягчить ситуацию. — Ты не убила ее, Лестрейндж, но моя жена изменилась навсегда. Она никогда больше не улыбается, никогда не смеется. Она теперь даже не помнит, кто я. Ты заплатишь за это. Ты и твоя маленькая шлюшка. Я помню тебя, девочка, ты выступила в ее защиту на суде. — Что ты будешь делать потом? — фыркнула темная ведьма, перекинув дикую гриву волос с плеча и закатив глаза. — Или еще лучше, что ты собираешься делать потом? — Эти дураки из Министерства этого не видели, — хрипло кричал волшебник, его пожелтевшие зубы скрипели в угрожающем рычании, — но я вижу. — Кто-то, должно быть, использовал на тебе Коньюнктивитус, прежде чем ты, спотыкаясь, нашел свой путь сюда, мм?       Она вспомнила, как сжимала руку Беллатрикс. Звук, который вырвался из ее горла, был наполовину хныканьем, наполовину вздохом. Как могла темная ведьма быть такой безразличной, такой саркастичной, такой невыносимой в этот момент? Разве она не видела, что им обеим угрожает реальная опасность? В частности, самой Беллатрикс. Вооруженная палочкой, за которой в течение десяти лет следило Министерство, чтобы обнаруживать любые наносящие вред заклинания или проклятия, она была практически беззащитна. И тем не менее она подстрекала волшебника, как будто она смогла бы отбиться от него, если бы все свелось к битве. От волшебника, который хотел большего, чем просто крови. Она могла слышать это по тому, как он говорил, по тому, как он стоял, по безумному взгляду в его глазах, по невнятным словам, по запаху алкоголя, которым он, казалось, был пропитан насквозь. Почему Беллатрикс этого не замечала?       Следующий момент, казалось, прошел в замедленной съемке, как в маггловском фильме во время какой-нибудь драмы. Она почувствовала знакомую тяжесть своей древесины виноградной лозы в свободной руке, когда мужчина собирался произнести заклинание. Его палочка — хотя и слегка дрожала — нацелилась на ведьму, которой она клялась в любви меньше часа назад перед этим несчастным столкновением. Смертельное проклятие, словно яд, слетело с ее губ. Затем вспышка зеленого света, вырвавшаяся из кончика ее палочки. Выражение шока на лице волшебника, когда он падал. Его затуманенные глаза смотрели вверх, когда в небе вспыхивала молния, сигнализирующая о начале летней бури. Каким холодным ощущением были первые несколько капель мороси на ее горящей из-за адреналина коже. — Чш-ш-ш. Тише, солнышко. — Эти слова, произнесенные мягко, вернули ее к настоящему так же эффективно, как резкая пощечина, к залитой дождем аллее, где она стояла на коленях. Тело волшебника, которого она убила, находилось меньше, чем в шести футах от нее. Беллатрикс встала на колени рядом с ней, паучьи пальцы поглаживал ее волосы в попытке утешить. — Не трогай меня, — пронзительно закричала она, впадая в истерику, отстраняясь от нежного прикосновения. — Не смей трогать меня. Разве ты не понимаешь, что я убийца!       Она забрала чью-то жизнь. Теперь она была чудовищем. Она не заслуживала, чтобы о ней заботились, чтобы ее любили. Ни в этот момент, ни когда-либо еще. То, что она сделала, было непростительно. Почему Беллатрикс притянула ее ближе? — Я тоже.       И с этими прошептанными словами она почувствовала губы, которые прижались к ее щеке, собирая слезы, спускающиеся к линии подбородка, почувствовала нежный укус на линии пульса. Она почувствовала тепло в глубине ее живота, возбуждение, а затем и отвращение от того, что произошло. Она чувствовала вину, ужас, страх, гордость, любовь и замешательство, одновременно вступающие в борьбу.       В конце концов, страх победил, и этот страх быстро превратился в панику, которая нарастала, как снежный ком, катящийся по холму, набирая обороты при спуске. Пытаясь оттолкнуть Беллатрикс, она обнаружила, что прижимает ее ближе, ее ногти впиваются в кожу достаточно сильно, чтобы оставить след. Ее зубы стучали, а тело продолжало дрожать. — Кто-то узнает, они... они поймают меня, — жалобно пробормотала она, свежие слезы залили ее глаза, когда она снова взглянула на лежащую безжизненную фигуру волшебника сквозь темные кудри Беллатрикс. — Белла. О боже, они запрут меня в Азкабане. Они применят на мне поцелуй дементора.       Ведьма внезапно отстранилась, нежная кожа на ее шее покалывала, распухала и превратиться в пурпурный синяк утром. Ее внимание снова привлек бездонный взгляд ониксовых глаз. В их глубинах определенно виделся злой блеск. Темная бровь изогнулась самым опасным образом. Рубиново-красные пухлые губы расплывались в дикую ухмылку. — Что они сделают?       Как ни странно, это успокоило ее. Ее сердце все еще билось достаточно быстро, что казалось, оно может проломить ей ребра, дыхание все ещё было резким, а вздохи неглубокими. Ее хватка на Беллатрикс все еще была достаточно жесткой, чтобы оставить следы. Тем не менее, паника, нарастающая в ней, как водоворот, замедлилась и полностью исчезла, словно замороженная пылкими словами, сорвавшимися с губ ее возлюбленной мгновением раньше. — Я убью любого, кто посмеет попытаться, — вдоль ее влажной шеи возобновились поцелуи, и она снова почувствовала легкие прикосновения пальцев к волосам. — Я позабочусь об этом, солнышко. Я обещаю.       А Беллатрикс, урожденная Блэк, ранее Лестрейндж и снова ставшая Блэк, не давала никаких обещаний, которые не собиралась сдерживать.