Не всë равно

Уже на втором месяце учëбы Шастун осознал, что влип по горло, попал по самое не хочу, утонул. Если точнее, ему пиздец. Идея поступать на клинического психолога для того, чтобы наконец-то разобраться в себе и разгрести проблемы, оказалась полным дерьмом. Знаете почему? Да срать преподы хотели на твоë душевное состояние. Будь добр, сдавай всë вовремя, на паре внимательно слушай, всë записывай, не опаздывай, отвечай, разговаривай с каждым с нужной интонацией и на отдельной звуковой волне… Ходи со всеми, как нормальный, общайся с группой, не выходи в течение пары из-за нехватки воздуха, не пачкай кровью парты, иначе придëтся оттирать до ночи. К тебе относятся так же, как и к остальным, если не хуже. С тобой никто не будет возиться, ты не ребëнок, ты не клиент, ты не особенный. Просто студент, один из тысячи. Что-то идëт не так? Твои проблемы. Антон за последние месяцы потерял шесть килограмм, его глаза потускнели на несколько оттенков, под глазами залегли сиреневые круги, вся одежда пропахла сигаретами, на теле появилось ещë несколько шрамов, которые вряд ли исчезнут, а помимо глубоких — десятки царапин и синяков, которые заживали всë хуже и хуже. Они отвоëвывали территорию на теле Шастуна, и нетронутых кусков светлой кожи почти не осталось. Панические атаки настигают в метро, в общаге, в универе, иногда прямо во время пары — везде, и с этим всë тяжелее справляться. Тëмные мысли очернили разум, и впервые появились ещë расплывчатые, но прогрессирующие в развитии идеи о самоубийстве. Хуëво начался семестр, да? Всë же Питер беспощаден. Антон полумëртвый, когда добирается до университета и опирается на одну из его стен, чтобы покурить, не упав при этом. Это больше не успокаивает, не придаëт сил, не держит в себе — это просто злоебучая привычка, губящая его. На первом курсе практически все предметы общего профиля, далëких даже от биологии. Зато не забыли про самое важное — зоо, мать еë, психология! Вот здорово, правда? Антон был зол на себя за выбор ВУЗа, за свою полную неготовность к первому курсу, за незнание сути вещей, за элементарный бытовой кретинизм. И за наивность. Первой парой стояла анатомия ЦНС, что означало только одно: ПОРА ПРОСЫПАТЬСЯ, ХУЕСОНЯ! Антон вваливается в аудиторию, ощущая на себя несколько взглядов. Каждый день такое ощущение, что его уже и не ждали. Думали, сдохнет, а он тут, зараза, как тут. Женщина, ведущая пару, всегда начинала на десять минут раньше. Иногда казалось, что чем более ëбнутый человек, тем больше шансов у него попасть в преподавательский состав факультета клинической психологии! Шастун пишет на автомате, почти не слышит слов женщины в бирюзовом костюме и молится, чтобы всë закончилось и она закрыла рот. Знания по дисциплине Антона заканчивались на выученных наизусть текстах группы «Нервы»*. «Чтобы между нами осталась эта нелепая нить, Я разрываю нервы… » Песня точно об Антоне Шастуне и единственном шансе учиться на бюджете. Пара подходит к концу, и Шастун медленно волочится к туалету, чтобы взбодриться порезом. Он перестал пытаться скрываться — всем было абсолютно наплевать, поэтому он прямо в уборной рассекал лезвием кожу. Пару раз его видели с ножиком девчонки, пытающиеся расспросить, всë ли в порядке, проявить гуманизм, предложить помощь, поиграть в психолога, да только вот если честно, Шасту это нахер не сдалось. Раны не смертельны, на таблетки денег не было, психика сломана. Второй парой стоит логика, с которой Шастун так сильно не дружил. Препод был мудак, но хотя бы не приходилось перечерчивать все письмена египетских племён, чтобы подготовиться к зачëту. Можно было просто немножко послушать и вникнуть. Делать, конечно же, Антон так не собирался. Потом разберётся, хер с ним. По рëбрам разносится вибрация, в желудке образовывается вакуумный ураган. Хозяин, по правде, охуел в край — последняя кормëжка была три дня назад. Какой-то уебанский огурец и мятный орбит без сахара, по стандартам Сплина. Алло, мужик, мы скоро сдохнем! Заливать всë литрами воды это хуйня идея! Третьей парой была исключительно бесполезная херня — биоэтика. Но хотя бы немного близко к тому, что будет — вот уже приставка био есть, прогресс, блять! По счастливой случайности первый месяц занятия отменялись, зато теперь первашам пообещали наверстать упущенное, из-за чего им ставили по две пары биоэтики подряд каждую неделю. Ну восторг же! Кстати, прошлые две Антон прогулял. Прогулял чисто из-за бунтарства, ибо какого хуя этот Сенечка гулял месяц, а потом вот те на — явился, не запылился! Да ещë и увеличил нагрузку. Какая мразь так делает? — Арсений Сергеевич, здравствуйте! — Ирка всегда подлизывала всем преподам, показывая себя спортсменкой, активисткой, комсомолкой или как там было… Она немного раздражала Шастуна, но это хорошо. Потому что все остальные ПИЗДЕЦ как бесили. Вот он — стоит за кафедрой. Одет с иголочки, костюмчик приталенный, под ним — в обтяжечку водолазка, всë однотонно чëрное, двухдневная щетина на щеках и подбородке идеально ровная, словно газон в парке. Глаза — искромëтные голубые кристаллы, покрытые слоем тонкого хрусталя. И чëлка кудрявится, падая на высокий лоб, изредка укрытый мелкими морщинками. Он говорит вдумчиво, постоянно переосмысливая свои же слова. Шастун даже пытается послушать. Только вот у менталочки на этот счет другие планы. В груди зарождается острая паника, лëгкие сжимаются, пульс всë сильнее, включается старт-система, выброс адреналина и… — Могу выйти? — пересохшими губами тяжело передвигать, издавать звуки с их помощью тем более, особенно когда нулевой запас кислорода. Арсений Сергеевич почти неразличимо хмурится, но коротко учтиво кивает, и Антон старается незаметно исчезнуть из кабинета. На ресницах выступает влага, и Шастун бежит до туалета. Нужно срочно останавливать приступ. Он резко выхватывает из внутреннего кармана нож и взмахивает им несколько раз над телом. Парень даже не видит и не осознает, что он делает, просто знает, что так нужно. Не понимает, что происходит и где режет себя. Боль не приходит ещë несколько минут, пока состояние паники не отходит. А потом вдруг Антон начинает всë это чувствовать. Он понимает, что порезал ладони и кисти, перешëл к запястьям и оставил на них слишком глубокие следы. «Пизда котëнку». Красные ручейки струятся без остановки. Шаст потерялся во времени, знает только одно — нужно возвращаться в аудиторию, иначе его пропажа будет замечена и аукнется ему. Никаких бинтов он и не думал с собой носить — нахера? Студент пытается перевязать запястье антисептической салфеткой, сжимая еë потуже. Она тут же пропитывается кровью, и Антон, взвыв, накладывает ещë три слоя. Последний слой из салфеток начинает розоветь, когда Антон, прерывая лекцию, возвращается в аудиторию. На него тут же падает тревожный взгляд преподавателя, но парень списывает это на своë чересчур долгое отсутствие. Он сжимает в руке ручку и пытается высекать кривенькие буковки на бумаге. Антон почти не смотрит на препода — ну его нахер такого безупречного, зато чувствует макушкой и плечами его отчего-то ледяной строгий взгляд. Попов игнорирует перерыв между парами, но отпускает всех чуть ли не на час раньше. Это очень странно, учитывая долгое отсутствие занятий. — Молодой человек за второй партой, простите, как вас зовут? — уточняет он с выдрессированным спокойствием у Шастуна, когда обрадованные перваши подхватывают свои сумки и рюкзаки, направляясь к выходу, пока препод не передумал отпускать их раньше. — Антон Шастун, — облизнув слипшиеся после долгого молчания губы, отвечает парень, вставая со скрипучего подзаебавшего за два часа стула. — Антон, будьте добры, останьтесь на пару минут, — с оживлëнной улыбкой просит мужчина, а одногруппники удивленно хлопают глазами. Когда аудитория заполнена лишь тревожностью Антона и никем больше, Арсений Сергеевич надевает очки и переплетает руки на груди. Ясный, чистый небесный взор обращëн прямо на парня. — Вы должны обратиться к врачу, — не терпящим возражений тоном строго произносит преподаватель и ищет тусклые серо-зелëные глаза. — Я не болею, — непонимающе и неуверенно мямлит Антон, медленно подходя к кафедре. — А я вижу. Арсений Сергеевич обходит препятствие и встаëт прямо напротив студента. Без предупреждений он тянется к обмотанной салфеткой, пропитанной красными пятнами, руке и подносит прямо к своему носу. Он несколько секунд молчит, а затем вновь ныряет в безжизненные глаза. — Антон, зачем? — щурится Попов, читая взгляд Шастуна: в нëм страх, много страха. — У вас есть проблемы? Антон за мгновение до проглатывает своë «я в порядке, лучше всех, люблю цветочки, бабочки, жизнь и биоэтику» и шепчет «есть», опустив в пол глаза. — Рад слышать, что вы это признаëте, это уже огромный шаг к их преодолению, –мужчина говорит без фальши, без гонора, он открыт и честен. — Вам не стоит бояться — этот разговор останется между нами, вас не отчислят и не сделают ничего, что могло бы навредить вам, ладно? Просто позвольте мне помочь. — Вам не всë равно? — Нет. Антон, мне не всë равно. Давайте присядем, чтобы было комфортнее. Можно взглянуть на раны? — Любуйтесь. Арсений Сергеевич развязывает наспех закрученный узелок, отодвигая пятерню кожаных и металлических браслетов, и смотрит на глубокую рану. Он смыкает плотнее губы, но остаётся непоколебим. — Покажите пожалуйста, с помощью чего это было сделано, — просит Попов, и Антон виновато высовывает из кармана ножик, вкладывая в ладонь. — Я знаю, что это неправильно, — не выдерживает напряжения Шастун, и склоняется над столом. — Хорошо. Это хорошо. Я не буду критиковать и осуждать, я не для этого отменил пол пары. Покажите остальные повреждения, если не трудно. Шастун открывает ладони тыльной стороной, закатывает носок, оголяя щиколотку. Это ведь только за сегодня… — Так не пойдëт… Давайте обработаем? — Не нужно. — Почему? — Я того не заслуживаю. — Почему вы так считаете? — Знаю. — Антон, — Арсений Сергеевич тяжело вздыхает, прикрывает веки и мысленно просит посмотреть на него. Открывает. Работает. — Останутся рубцы. Риск занести инфекцию. Вас потом не возьмут никуда на работу с такими руками. — Я вряд ли дотяну до такого радостного мгновения. — Дотянете, слышать не хочу. Вы с кем-нибудь говорили о ваших жизненных трудностях? — Нет. — Страшно? — Наверное. Да, страшно. Ещë не с кем. Но это так… Арсений качает головой и запирает аудиторию на ключ изнутри. У него где-то валялась аптечка на экстренный случай. Может, там осталось что-нибудь? Антон растерян, и от смущения, страха и непонимания просто сгорает изнутри. Жар приливал к щекам, дыхание сбивалось вновь… Да блять, меньше часа прошло! Преподаватель бросает поиски, заметив панику в зрачках студента. Он осторожно приближается и садится, чтобы держать взгляд на одном уровне с Антоном. — Антон, посмотри на меня, — Кивни, если слышишь. Шастун мотает головой, но зрительного контакта избегает. Он даже не успевает осознать, что мужчина перешëл на неофициальный тон. — Ты в безопасности, всë нормально, это просто небольшой приступ паники, верно? Взгляни, ну, — а он чертовски убедителен. Мягкий, приятный и успокаивающий голос вызывал безусловное доверие. Антон цепляется за его взволнованный взгляд, и тонет, тонет в нëм, как на закате в такой тëплой после солнечного дня реке. Арсений Сергеевич применяет тяжёлую артиллерию и непринужденно касается плеча первокурсника. — Давай я буду говорить тебе, на какой счëт нужно сделать вдох, а на какой выдох, ладно? Преподаватель постепенно вернул дыхание Антона в норму, после чего протянул бутылку с водой, зная, что при сильном страхе горло пересыхает. — Спасибо, простите, — неразборчиво мычит Шастун, на что Арсений Сергеевич только по-доброму улыбается. — Вам не за что извиняться. У вас часто панические атаки? Давно заметили у себя? — втягивает мужчина в опрос, меняя вновь тон на официальный и доставая злосчастную аптечку. Попов, считая себя вправе дотрагиваться до парня, бережно подхватывает его кисть и кладëт на парту. — Начались в одиннадцатом классе. Были случаи и в десятом, но тогда это было редко. Сейчас же бывает до трëх-пяти раз в день. — Как справляетесь? — преподаватель обрабатывает антисептическим средством порез на запястье, прижигая свежие раны. Шастун с силой жмурится, пытается выдернуть руку из зверских лап, но хватка оппонента была крепче. Он сквозь зубы со скрипом выдавливает ответ. — Дыхательные упражнения вылетают из головы, и они совсем не помогают. Другие методы тоже пробовал, результата не было. Приходится наносить порезы. Обычно нескольких хватает для того, чтобы успокоиться. — Кто-нибудь об этой проблеме знает? Вы повреждаете себя только в случаях острых приступов? — Арсений Сергеевич хмурится, замечая, что кровь всë ещë не останавливается. — Нет, я никому не говорил. Я делаю это иногда, чтобы справиться с другими эмоциями. Мда, хреновый из меня психолог получится. Нескончаемый поток крови пугает Попова, и он отрывается от распроса. — Давайте сходим зашить порез на руке, он глубокий и может разойтись, место опасное… — Я не хочу. Не надо. — Я попрошу своего знакомого это сделать. Он не будет вас мучить лишними вопросами, просто сделает работу. — У меня и так заживëт, не хочу тратить время. Извините, что я заставляю вас возиться со мной. — Антон, ты с ума сошëл? — с какой-то грустью и разочарованием уточняет Попов, разглядывая пыльно-изумрудные глаза. Вот экземпляр! — Ты не заставлял меня. Я знаю, что новый город, переезд, проблемы с учëбой очень давят на первокурсников. Поверь, всë решаемо, просто иногда одному это сделать тяжело. Тебе нужна помощь. Я понимаю, что ты не сможешь позволить себе психотерапевта, и, вероятно, ты не успел обзавестись друзьями. Ребëнок ещë, и столько свалилось. Хочу, чтобы ты знал, что я могу помочь, выслушать, поговорить с тобой. Это нормально. Я встревожен твоим состоянием здоровья, и несмотря на то, что физическое — скорее последствие, меня очень напрягает и оно. Я позвоню Димке — он подошьëт за две минуты. — Я боюсь, — выпаливает Антон, чувствуя, что краснеет. «Ну вот приехали — учимся, по сути, в медицинском университете, а иголочки-то так и боимся, да? Ещë непременно стоит пожаловаться добродетелю Арсению Сергеевичу, чтобы подул и за ручку подержал». — Это необходимо. К тому же, опаснее открытый порез. Тебе введут обезбол, и ты не почувствуешь. Ну или так сделают — у тебя запястье тонкое, как куриная лапка, на него два-три стежка хватит, — Арсений, стараясь не вызывать испуга, устремляет кристально чистый сапфировый взгляд на студента и старается успокаивающе улыбнуться. И Антон ведëтся, сгорбившись и покорно кивнув. Попов отходит на несколько шагов от Антона и набирает номер друга — он всегда был готов выручить в таких ситуациях, да ещё и умел держать язык за зубами. В аудитории буквально моментально появляется мужчина в очках и в белом халате. Осмотревшись и вникнув в обстановку, он снимает его и кладëт на стол (и тут же выглядит куда более дружелюбно!). — Здравствуй, я Дима, — коротко осведомляет врач, и садится рядом на стул. — Давай быстренько всë починим и оставим все длительные воспитательные беседы Арсению Сергеевичу, ладно? Я тут не за этим. Шастун лишь покивал и разрешил Диме осмотреть порез. Он ощущал, что все его тело стало горячим от чувства неловкости и стыда. Лоб был укрыт маленькими росинками, а волосы в районе недлинной, ещë только начинавшей виться кудряшками чëлки уже были мокрые. У Антона непроизвольно дëргаются ноги, а колени сводит дрожь, что замечает и Арсений Сергеевич. Он позволяет себе осторожно опустить ладонь на одну из костлявых коленок. Это движение сперва пугает и заставляет переживать первокурсника ещë больше, но позже он находит в этих пальцах источник тепла, и даже дëргается немного меньше. — Не нервничай, всë идëт хорошо, — поглаживая колено, говорит Арсений, когда видит, что Димка достаëт двухмиллилитровый шприц. Зелень в глазах парня почти растворилась, и радужку практически полностью заполнил зрачок. — Сейчас тебе введут маленькую дозу лекарства и зашьют твою многострадальную лапу. Ноги трясутся так, что вибрация раздаëтся по всей аудитории, передаваясь стулу не только Шастуна, но и Арсения Сергеевича и Димы. Позов, стараясь игнорировать это, придерживает конечность, сжимая еë пожестче практически одним большим пальцем, и вводит лекарство, заставляя мальчика вздрогнуть. — Тихо, ну ты чего, — не удержался Дима, с беспокойством глядя на Антона. — Я… Не хотел, — выдавливает из себя парень, а потом затихает на полминуты. — Я не осознавал, что режусь вообще, и тем более где и насколько глубоко это делаю… Я бы не стал. Просто потерял контроль, правда, я… — Я верю, — прерывает Арсений и с сочувствием смотрит на студента. Надо помочь. Он ведь действительно не хотел. Явно не на паре. Очевидно, пытался отвлечься от панической атаки. Ну не мог же он предпринять такую неуклюжую попытку суицида? — Ты не должен оправдываться, сейчас наша задача — вылечить физический дефект. Больше никто не вымолвил ни слова. Не выдержав гробовой тишины, Дима сорвался. — Рана поверхностная, нервы и сухожилия не повреждены, поэтому тут достаточно просто подшить. Рубец останется в любом случае, кожа здесь крайне тонкая, поэтому если хочешь, чтобы он был более незаметным, поищи в интернете какое-нибудь косметическое масло, ну и… Не делай так больше, ладно? Попробуй направить энергию в другое русло, скажем… Запишись в университетскую команду КВН, уверен, что-нибудь да получится… Стежков Антон уже не чувствует — местная анестезия сработала прекрасно. Правда, руку тоже не чувствует. Ну ничего. — И… Готово! — на лице Димы впервые промелькнула довольная полупрозрачная улыбка. — Димка, спасибо тебе огромное, — Арсений Сергеевич хлопает врача по плечу и смотрит на него с отблеском грусти. — Спасиб, — сухо выплëвывает неблагодарный Антоха: не любит он этих медиков, хоть убей! — Да не за что, обращайтесь, мужики, — скромно говорит Позов, а затем будто бы исчезает из кабинета. Арсений собирает в сумку-планшет несколько нужных бумаг, кидает туда смартфон и ручку. — Пойдëм, Шастун, что ж ещë с тобой делать, — вздыхает Арсений Сергеевич и смотрит на очень грустного студента. Он поднимает всë тот же безжизненный взгляд, и у преподавателя внутри всë разрывает от этой безнадëжности и тоски. — Эй? У Антона крепко сжат кулак одной руки — той, что всë ещë что-то ощущает. Или нет? Он горит, и вместо жидкости для розжига — ненависть к себе. Ярче, горячее, опаснее. — Пойдëм, тебе нужно прогуляться и подышать кислородом, тогда тебя немножко отпустит, — мужчина словно шлифует каждую нотку в своём голосе, добиваясь идеального спокойствия в нëм. Шаст встаëт, почти роняя стул, ставит его на место, берëт вещи и поспешно выходит под наблюдением преподавателя. — Ты общажный или квартира есть? — проворачивая ключ в отверстие, уточняет Попов — его крайне пугало стоять спиной к парню и не слышать его голос, а потому нужно было заставить его хотя бы что-то сказать. — Общажный, — коротко поясняет Антон, замечая, что ему очень тяжело разговаривать. — Есть какие-нибудь вкусняшки, сладости? — Еды нет. Я на дефиците калорий. «Блять, что же это за сборник психологических проблем?» — проносится мгновение в мыслях Арсения, но он тут же ругает себя за это — нужно не осуждать, а попробовать помочь. — Так понимаю, пьëшь только воду? — Угу. — Считаешь своë тело непривлекательным? — А вы? Арсений Сергеевич входит в небольшой ступор. Тело студента было крайне измученным, даже смотреть было на него больно, хотя в целом, конечно, его вкусы оно удовлетворяло… Стоп, или он не о своëм спрашивал… — Красив лишь здоровый человек, как по мне, — выпутался. — По вашим меркам я вообще отвратительный. — Нет. Давай зайдëм в магазин и ты выберешь хоть что-нибудь, что сможешь сейчас съесть. — У меня на карте три рубля. — Ну украдëм тогда. Антон опешил и даже проснулся, посмотрев на преподавателя как на идиота (он говорил последнюю фразу абсолютно серьëзно!). Тот лишь искромëтно улыбнулся. — Ты всë равно много не съешь, я же знаю, поэтому могу купить. Если вдруг захочешь — можешь потом вернуть, но я не буду требовать с бедного студента. — Спасибо. Выйдя из университета, парни поворачивают в ближайшую «Пятëрочку», по которой Антон в течение получаса пытается найти что-нибудь хоть немного аппетитное, и по итогу выбирает пончик с клубничной начинкой и какой-то йогурт. Сперва, конечно, он попытался поискать что-то некалорийное, но Попов тут же пресëк эту попытку, попросив не насиловать себя и выбрать что-нибудь реально вкусное. Арсений Сергеевич повëл Антона в какой-то парк рядом с общагой. Он усадил парня напротив небольшого озера, где было довольно уютно. — К врачу пойдëшь? — тихо и очень аккуратно спрашивает Арсений, смотря в зелëные, слегка ожившие глаза. — Какому? — будто бы непонимающе уточняет Шаст, но на самом деле лишь хочет убедиться, что верно расценивает слова мужчины. — Психиатру, — очень просто, не скрывая правды отвечает Попов, и вновь огибает тело Антона взглядом. — Тебе к специалисту нужно. Добрые ребята и даже преподаватели вряд ли помогут… — Я не пойду. Не хочу. — Ладно, я понял тебя. Сможешь со мной поговорить? Хотя бы попробуй рассказать, из-за чего болит душа, а я посмотрю, смогу ли чем-то ещë помочь. — Пока не смогу. Я вас первый день знаю. — А ощущение, что знакомы вечность… — усмехается Арсений Сергеевич, и лишь потом замечает, что, блять, сказал это вслух! — Угу. — Давай тогда так: можешь подойти ко мне в любой момент, когда потребуется помощь. Любая. И не бойся — у всех есть проблемы, я рад, что могу хоть немного облегчить твою жизнь. Не нужно в одиночку, это плохо кончается. Я тебя не буду осуждать, но буду сильно переживать. И… Если ты всë же передумаешь насчëт врача, можешь написать мне. Сестра моего друга работает в этой сфере и могла бы по моей просьбе помочь тебе. Бесплатно, конечно же. — Я… Спасибо. Не понимаю только, зачем я вам сдался. — Потому что мне не всë равно. — Вам не всë равно… Арсений Сергеевич не мог исцелить всех страдающих. Не мог даже Шастуна — он просто был рядом, когда нужно. Был ближе, чем другие. Настоял на визите к психиатру. Проследил за приëмом всех пяти выписанных препаратов и лично вводил болезненные инъекции по рецепту врача, потому что больше никто не знал, больше никому Антон не доверял. Заставил медленно, но верно вернуться к нормальной пище. Подтянул по учëбе и даже не стал заваливать на зачëте по биоэтике — поставил почти честную пятëрку с условием, что он не бросит восстановление. Биоэтика была лишь один семестр, и Арсений больше не вëл у Антона, но они часто встречались за стенами университета и очень любили ходить в театральные мастерские, на вечера стендапа — после таких мероприятий Попов замечал, что парню становится немного лучше, и улыбка на его лице естественная, искренняя, не та, что он часто выдавливал, чтобы не расстраивать преподавателя. Арсений Сергеевич не смог исцелить Шастуна — это сделали другие. Врач, таблетки, комедийные фильмы и вечера юмора, погружение в учëбу, увеличение числа друзей. Ему просто было не всë равно.