Голод

Новость о смерти матери застала меня в Венгрии, и вернуться на историческую родину я смог только через два месяца, к октябрю, когда закончил с самыми неотложными делами. Я чувствовал за это некое присутствие вины, поэтому всеми силами пытался быть с роднёй максимально милым, не выказывать свою нелюбовь к этой стране, к её быту, порядкам, и не демонстрировать всем своим видом, что хочу как можно скорей снова отправиться в путь. Так продолжалось неделю, до одного определённого вечера. Живя по принципу, что человек должен испытать на своей шкуре всё, я старался никогда подолгу не сидеть на одном месте. Изучал языки, занимался экстремальными видами спорта, перепробовал множество профессий, поменял бесчисленное количество половых партнёров, о части из которых не расскажешь даже в самом пьяном угаре. Всё это прекратилось, когда я в своём человеческом любопытстве и желании самопознания не добрался до наркотиков. Я курил, я глотал, втирал в десну, нюхал, кололся. И для меня это стало намного большим, чем путешествия по всем странам мира, так как мир, который в твоей голове всегда ярче, всегда больше, и всегда доступней. Каждая следующая марочка, которая оказывалась у меня под языком, открывала мне новые грани моей души своими видениями. Всё это прекратилось, когда мои друзья сдали меня в клинику. Только после годовой реабилитации я понял, насколько близко я подобрался к той пропасти, из которой уже не было возврата. А ещё, что бывших наркоманов не бывает. Обычный тварный мир казался мне теперь невероятно скучным и пустым местом, и был только вопрос времени, когда я снова начну принимать. В тот день, я, как всегда, встал довольно поздно, позавтракал в единственном во всей округе адекватном заведении, после чего побродил по городу, заглянув в несколько книжных. До отъезда оставалось ещё три дня, и я убивал время как мог: посетил множество мест, с которыми меня что-то связывало, встретился со старыми знакомыми, с теми из них, у которых была хоть какая-то толика понимания окружающей их реальности, накупил множество литературы, хоть и понимал, что не смогу это всё с собой увезти. Прошло уже больше десятка лет, а ничего не изменилось: мне откровенно не нравились эти люди; этот городской транспорт, представляющий собой мусорки на колёсах; эти улицы – красивые, вымытые, с яркими вывесками, но стоило зайти за угол, как риск наступить на мёртвого бродягу, которого доедают крысы, увеличивался в геометрической прогрессии с каждым следующим шагом. Меня тошнило от этого, лишая даже малейшего намёка на аппетит. Поэтому я ещё больше расстроился, когда позвонил брат, и сказал. Что ждёт меня этим вечером на ужин. Вернувшись в гостиницу, я оделся максимально неброско, так сказать, по простецки, зашёл в магазин, купил самый дешёвый виски из тех, что вообще можно взять в рот, и не подавиться от вкуса клопов. Вино, напротив, я взял очень даже приличное. Вызвал такси и поехал к брату. Пейзажи спальных районов, состоящие, в основном, из панельных домов, всегда приводили меня в уныние, вызывая общее ощущение какой-то мелкой, пустой рутины, и, сейчас разглядывая их через окно машины, я в очередной раз прочувствовал всё то, что вынудило меня уехать. Брат и его жена жили скромно, без детей в пошарпанной однушке. Вова не особо изменился за те четыре года, как я его не видел, может только облысел немного. Кристина, его жена, выглядела так же чудесно, как и раньше. Мне всегда казалось, что ей тут не место, и вышла она за Вову из какой-то сумасшедшей женской жалости, из разряда, когда девочка тащит домой с улицы блохастого и тощего котёнка, только потому, что он милый, и ей его жалко. С такими характером, харизмой и внешностью ей лучше бы подошли подмостки столичных театров. Но саму Кристину, вроде как, всё устраивало. Тут, мне кажется, сказывалось твердолобое пролетарское мышление, уже заложенное в генах, что выше головы не прыгнешь, и надо уметь довольствоваться малым. Зато готовила она настолько вкусно и сытно, что я забыл про свою тошноту, и уже буквально через час боролся с желанием ослабить пряжку ремня. Говорили мы о матери, о похоронах, о планах на её квартиру, о Вовиной работе на СТО, о его желании не позже, чего года через три, открыть свою мастерскую. Он расспрашивал меня о тех проектах, что я сейчас веду, но тут я отвечал крайне скупо, так как считал ненормальным показывать насколько я преуспел на фоне брата. Он это понял и быстро закрыл тему. Любопытно, но я раньше всегда завидовал младшему брату в том, как его больше любила мать, как ему всё прощала, даже то, что в моих с ней ссорах он очень часто принимал не её сторону. Я понял, что эта дурацкая детская обида не прошла до сих пор. И обида эта была не на мать. - Вот скажи, ты много путешествуешь. Ты бывал во многих странах, - начал Вова, - во скольких? Больше десяти? - Да. Штук шестнадцать. - Это невероятно много, как по мне. Я не могу похвастаться даже тем, что побывал в шестнадцати, или даже десяти городах. Но не важно. Тебе в своих путешествиях приходилось сталкиваться с чем-то действительно странным и непонятным? - Настолько же странным, как этот вопрос – да, - я усмехнулся, и сделал глоток виски. После сытного ужина и третьего стакана, он стал казаться вполне сносным. - Ты Ткачей помнишь? - Ткачи? Кто это? - Да ладно тебе. Мама с ними дружила, вечно под парадной болтала. Тётка такая рыжая, толстая, её муж, Гоша. И дочка ещё у них была. - Допустим. И что эти Ткачи? Я никаких Ткачей физически не мог помнить, так как уехал отсюда уже почти как двенадцать лет, да и до этого не особо интересовался соседями. Вова и Кристина стали тут жить вместе лет пять назад, а мама переехала в квартиру Кристины - ещё более убогую, чем эта. - Что? Съели их. Я поперхнулся виски. Я ожидал услышать любую безумную историю из жизни маргиналов, но явно не такое. - Прям… съели?.. - Да. Вот прям и съели. Три года назад. Дочка и съела. Говорят, что живьём. С таким ты в своих заграницах сталкивался? - Хм… нет, - на несколько секунд я пожалел, что так наелся – желудок совершил отчаянный кувырок, и начал проситься наружу. Вода на кухне затихла, тарелки перестали греметь, и в комнату зашла Кристина. Она вытерла мокрые руки о бока, и села рядом с нами. - Чего это вы такие тихие? Опять поругались? - Нет, - ответил Вова, - я о соседке нашей рассказываю. - О людоедке? Нашёл о чём рассказывать. Других тем не нашлось? Ну есть она, ну и есть. - Вчера ты говорила по-другому, - заметил Вова. - Это было вчера, - Кристина многозначительно посмотрела на него, указала на меня взглядом, но если кто и заметил этот жест, то только я сам. - Ты с ней, вроде, в одной школе училась, - не унимался Вова. - На одной параллели, - без особой охоты ответила Кристина. Она взяла в руки бутылку, и стала её разглядывать, - совсем ничего в этих виски не понимаю. У вас тут чего-то полегче найдётся? Я бы выпила за компанию. Вот для этого я и брал вино. Открыв бутылку, я налил Кристине, и с удовольствием отметил, что она его оценила. Нет, у этой девушки ещё был шанс, не совсем пропащая. После чего спросил: - Так какая она была в школе? Расскажи. Кристина молчала и пила вино. Потом тяжело вздохнула и ответила: - Какая? Странная, конечно же. Уже тогда была очень странной. Всегда сама ходила. Сколько я её помню, никогда не было ни подруг, ни друзей, ни парня. Я тоже не обращала на неё особого внимания, пока она не начала так стрёмно закрывать лицо волосами, - Кристина развязала хвост, и наглядно показала, как это выглядело, - не знаю, что она там прятала, но никогда не убирала волосы. И ты можешь себе представить, что её никто никогда не дразнил? Вообще. Паренька с усами девственника из моего класса дразнили, а её – нет. Её все, как будто, боялись. Я слышала, что один мальчик в шутку хотел убрать с её лица волосы, так она настолько взбесилась, что чудь не выцарапала ему глаза. А потом…, - Кристина остановилась, одним глотком осушила бокал, и я тут же наполнил его снова, - … потом она начала грызть пальцы. Я сама видела. - Грызла свои пальцы, - медленно проговорил я. С этого момента эта история окончательно начала походить на глупый фильм ужасов. - Я же говорил – странное, - вставил Вова, разливая виски по стаканам. - На перемене видела, - продолжила Кристина, - в классе десятом где-то. Она сидела в коридоре в углу, всё лицо и руки были в крови, и она грызла пальцы. И плакала. - Если она постоянно прятала лицо за волосами, как ты увидела, что оно в крови? – заметил я. - Ну видела я! Видела! Все губы, подбородок перемазаны были. Бррр! Жуть! - Тогда не понимаю одного: как её такую вообще в школу допускали? Такие люди, вроде как, на дому учатся. Или вообще… отдельно. - Мне кажется, что всем было просто плевать. По большей части, как я и говорила, её никто не замечал. Я и сама о ней вспоминала, только когда где-то сталкивалась. И я слышала, что училась она хорошо. Мне на секунду подумалось, что виски слишком слабое вещество, чтобы без улыбки воспринимать подобные истории. Но почему у них такие серьёзные лица? Неужели они действительно уверены, что я во всё это верю. Я решил ещё немного им подыграть: - Вова, ты сказал, что мама общалась с этими Ткачами. Она тебе про это что-то рассказывала? - Сам ты часто слушал, что мама рассказывала про соседей? – фыркнул Вова в ответ, - я и не вспоминал про них, пока… всё не произошло. Может виной был уже четвертый стакан, но я понял, что начинаю раздражаться. Что за фарс? Более бредовой истории я не слышал даже от дружков по притонам в своё время. Если старались таким образом надо мной подшутить, или сделать из меня дурака, то получалось это у них очень и очень плохо. Тем более, что я не видел в этом ни малейшего смысла. - Ясно. А сейчас что с ней? - Ничего, - ответил Вова, - она всё там же. - «Там»? Это где? В психушке? В тюрьме? В школе? В тайге? Уточняй, если тебе не сложно. - Нет, она всё там же. На два этажа ниже нас. Я понял, что с меня довольно. - Вова, я очень сильно похож на дурака? - Послушай…, - начал брат, но я его перебил. - Зачем ты всё это затеял? Хочешь меня разыграть? Неужели я так похож на идиота, который поверит в такую чушь, встречающуюся только в жёлтой прессе? «Девочка грызёт пальцы, и съела папу с мамой! Читайте на пятой странице!» - По этому я и спросил тебя про странное. Был уверен, что ты не поверишь, и начнёшь делать вот это своё лицо. - Какое лицо? Лицо человека, который слушает конченную чушь? Вова ничего не ответил. Вечер совсем перестал быть томным, и начинал конкретно действовать мне на нервы. Особенно эта фраза про лицо. Её очень часто ставила мне в упрёк мать, но так ни разу и не объяснила. Я с досадой заметил что не переставая чешу тыльную сторону предплечья на левой руке. Пару минут мы сидели молча, а потом заговорила Кристина: - Знаешь, мне вот ты никогда не нравился. Да и не обязан, если так подумать. Кто мы такие друг другу? Вот это твоё надменное выражение лица, тон, с которым ты всегда общался с Вовой и мамой – он всегда дико меня бесил. Думаешь, что лучше нас? Думай, что хочешь. Вова хоть, от отличие от тебя, не торчал на всём, на чём вообще можно было торчать. Вот это выражение лица мне нравится больше – тупое удивление. Да, дома всё знали. Твои друзья рассказали. Но, раз ты слез, то молодец. Тебе тут с нами не нравится? Ничего удивительного, ты тут тоже мало кому нравишься. Но я тебе всегда улыбалась, так как мой муж говорил о тебе только хорошее. Но сейчас не смей так с ним разговаривать. Ясно? Не смей. Иначе я возьму эту бутылку и разобью тебе о голову. - Кристя…, - начал брат. - Вова, помолчи. Я тебя просила не говорить с ним об этом всём. Просила. Вот теперь не лезь, ладно? – предупредила Кристина, а потом снова повернулась ко мне, - Можешь нам не верить, без разницы. Если бы на два этажа ниже жила обычная психопатка, это было бы полбеды. Обычный звонок в полицию, и на этом всё закончилось. Нет, там живёт что-то. Что-то пугающее, что-то непонятное. Что-то невероятно голодное. Она съела мать, съела отца, всех, кто за ней приходил, всех собак и кошек в округе, а потом и всех крыс. Походи по району, посмотри по сторонам внимательно, и ты сам убедишься. Людей на улице она не трогает, но это пока что. Ни одна мать тут не отпустит ребёнка гулять самого. А эта всегда ходит с волосами, закрывающими большую часть лица, грызёт пальцы, и плачет от боли. Я сама слышала. Светлым днём, представляешь? Она ходила вокруг дома, и рыдала так громко, что слышно было даже с закрытыми окнами. И никто ничего не может сделать. Боятся. Дверь в её квартиру, как говорят, никогда не заперта, а на двери висит табличка, на которой написано, что того кто войдёт – съедят, - Кристина хотела выпить, но бокал оказался пуст, - Да налей ты мне уже! – я схватил бутылку, и плеснул в бокал так, что наполнилось до краёв и пролилось на стол. Кристина сделала несколько глотков и продолжила, - Насчёт двери я не знаю, но табличка действительно есть. Говорят, что когда открываешь дверь, то видишь пустую комнату с серыми стенами, прямо под потолком висят горшки с цветами, а она всегда лежит в центре этой комнаты. А потом вошедшего съедали. Всегда. Ни один не вернулся ещё. А позавчера я видела, как…, - голос Кристины задрожал, сорвался, она несколько раз втянула в себя воздух, стараясь успокоиться, - … видела, как она…, - но не выдержала и зарыдала. - Кристя, солнце, ну не надо. Всё будет хорошо. Я обещаю тебе, - Вова подошёл к жене, приобнял за плечи, а она уткнулась лицом ему в живот, и зарыдала ещё сильней. - По стене, Вова. Я выглянула в окно, а она ползла прямо по стене… К себе в окно забралась… Я так больше не могу… Через минуту она успокоилась, извинилась, и ушла умываться. Вова налил себе полный стакан виски, с жадностью его выпил, и посмотрел на меня: - Курить не бросил? - Не успел. - Тогда идём. На балконе он закурил и сказал: - Поэтому я и позвал тебя сегодня поужинать. Понимаешь? Кристя реально просила не поднимать с тобой эту тему, но я так больше не могу. Она постоянно плачет, ей очень страшно, да и мне, если честно, жутко. - Так это всё правда? Вова не ответил. Облокотился на перила балкона, и продолжал курить. По телу пробежали невольные мурашки. - Что тогда ты от меня хочешь? - Как сам думаешь? Одолжить у тебя денег. Уехать отсюда, увезти жену. - Квартира мамы пустая, - напомнил я. - Кристя тоже так говорит. Но там мало места даже для двоих. А для троих – совсем его нет. - Троих? До меня дошло только на четвертую секунду многозначительного взгляда брата. - Я и не заметил. Какой месяц? - Второй пошёл. Я стану отцом, понимаешь? Помоги, прошу тебя. Я всё верну, ты же меня знаешь. Правда это всё или нет, но Кристине тут очень плохо. Тут всем плохо. Я тоже облокотился на перила. Чтобы отвлечь себя от невероятного зуда под кожей, я сосредоточился на том, что видел перед собой. Улица себе как улица: кривая дорожка под домом, заросшая травой песочница. Может действительно было достаточно мало во дворе людей, а детей вообще не видать, но сейчас и не то время, чтобы малолетние хулиганы допоздна носились по гаражам. - Я посмотрю, что можно сделать. - Посмотришь? Пойми, я должен понимать… - Не напирай, ясно? – я снова начал раздражаться, - я бабки не ношу за собой в огромном мешке. Подумать надо. Прикинуть. Я… тебе послезавтра всё скажу. Договорились? - Спасибо. Спасибо тебе огромное. - Пока ещё не за что. Я сказал, что хочу выкурить ещё одну, и Вова зашёл в квартиру. Когда я остался один, трясущимися руками открыл бумажник, и потянулся к специальному тайному кармашку. Как я уже говорил, бывших наркоманов не бывает. Следующие минут десять я просто стоял и смотрел перед собой. Когда я вернулся в комнату, то сказал, что устал, пора домой, и уже вызвал себе такси. Кристина так и не вышла из ванной комнаты, поэтому я неторопливо оделся, попрощался с Вовой, и, напоследок сказав: - Я тебя наберу. Не делай глупостей. - Да какие тут глупости. Ушёл. Пока я ждал лифт, то не мог избавиться от чувства, что Вова наблюдает за мной в дверной глазок. Хоть это и могло быть лишь наваждением, но всё равно невероятно меня нервировало. «Ненормальные! Да они оба поехавшие!» Я решил, что просто поддался царившей в их семье истерии. «Ничего», - решил я, - «Ничего страшного. Это всё нервы, тебя просто ломало. В номере тебя ждёт горячий душ, мягкая постель, а если совсем припрёт, съешь ещё таблеточку, и вызовешь себе какую-нибудь подружку». Когда приехал лифт, я сделал максимально каменное лицо, зашёл в него, зажал кнопку, и отправился вниз. Только вот приехал я как-то слишком быстро. Когда лифт открылся, я увидел перед собой на стене цифру «7». Но почему? Я так и стоял, таращась перед собой, словно идиот, пока двери лифта не закрылись. Если это был седьмой этаж, значит я спустился ровно на… - Два этажа. Да, - пробормотал я. Неужели это я сам нажал на кнопку седьмого этажа? Быть этого не могло. Или… Нет, тут не было «или». Я понял, что непроизвольно улыбаюсь, а в голове по кругу повторяю и повторяю: «Человек должен испытать на своей шкуре всё». Я сам хотел попасть на этот этаж, увидеть своими глазами. На несколько секунд я пожалел, что с собой у меня только таблеточки. Выйдя из лифта, я повернул направо, и остановился возле той самой двери. На ней действительно висела табличка, приклеенная синей изолентой: «Кто войдёт - того съедят». Обычная деревянная доска, а буквы словно вывели пальцем, который макали в красную краску. Замок выглядел так, словно его можно было вскрыть, ковырнув зубочисткой, но, если верить Кристине, дверь и так не заперта. «Вот интересно, если съедают всех, кто войдёт, то кто об этом рассказал? Что за чепуха!» Я осторожно постучал, и спустя десять секунд мне изнутри постучали в ответ, так же тихо, а следом за ним – звук, словно кто-то водит пальцами по двери сверху вниз, из раза в раз повторяя это движение. Я ощутил, как волосы на затылке стали дыбом, и сделал два шага назад. Звук прекратился. Сердце билось, словно сумасшедшее, от выделяющегося в кровь адреналина хотелось ходить из стороны в сторону и чесать руки. И, неожиданно для самого себя, я понял, что это новое чувство мне… нравится. Несмотря на явный стресс, мне не хотелось закинуться. Это было что-то новое. Что-то непонятное. Что-то пугающее. И невероятно голодное. Я закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул, снова подошёл к двери, взялся за ручку, и тут за моей спиной раздался детский голос: - Не надо. Не входите. Она вас заберёт. Я оглянулся: из-за двери, что была напротив, торчала копна рыжих волос. Я даже не сразу понял, что это мальчуган лет девяти-десяти. Он осторожно выглядывал, глядя даже не на меня, а на то, как я держусь за ручку. - Кто меня заберёт? Ты о ком? - Чёрная девочка. Она там, внутри. Она папу Валеры забрала. А на прошлой неделе тётю Вику с третьего этажа. Я сам видел, как они заходили, а чёрная девочка их забирала. Не ходите. Я сам не заметил, как начал чесать руки. Мальчишка меня явно злил. Почему он совал нос не в своё дело? - Ты ведь всё это выдумываешь, да? Обманываешь меня. Ты знаешь, что врать нехорошо? Взрослые дома есть? Вот сейчас открою эту дверь, и мы вместе посмотрим на чёрную… Он захлопнул дверь, и я услышал, как он быстро защёлкнул замок. Чего я так взъелся на него? Откуда эта злость? Я почувствовал, как на лбу выступил пот, при этом по прежнему сжимал в ладони ручку двери, а за ней… кто-то дышал. Медленно, глубоко, с хрипами. Так что было слышно даже через толстый слой фанеры. До нестерпимого зуда под кожей хотелось войти и увидеть всё самому. - Ты ждёшь меня?- спросил я. Дыхание за дверью стало чаще. Мне показалось, или я на самом деле услышал тихий стон. - Мне войти? – спросил я. Начался тихий и частый стук, как если бы кто-то барабанил по двери, как по клавишам. Я потянул ручку вниз. Наступила тишина. Ни дыхания. Ни стука. Вспомнились слова Кристины, что девочка всегда лежит посреди комнаты. Стало очень плохо. В глазах потемнело, и меня едва не вырвало. Я отпустил ручку, и она со скрипом вернулась в первоначальное положение. После этого я стал медленно, не оборачиваясь, шаг за шагом отступать к лифту, вызвал его, и даже зашёл туда пятясь. Когда я вышел из дома, уже окончательно стемнело. Отойдя подальше, я остановился, и нашёл нужные мне окна. В них было темно, но я был почти уверен, что перед одним из них кто-то стоит, и смотрит на меня. Смотрит, стучит окровавленными пальцами по стеклу, открывает окно… Я развернулся и зашагал прочь от этого дома. Остановился только минут через десять, выбрав максимально освещенный, людный переулок, и вызвал себе такси. Попав в номер, я понял, что невероятно вымотался и еле волоку ноги, поэтому, забыв даже про душ, кое-как разделся, и завалился спать. Проснулся я среди ночи с неприятным ощущением, что я тут не один. Вроде как мне слилось, что кто-то тихо стучит ко мне в окно. Переворошив весь номер, шкафы, заглянув под кровать, я выключил свет, сел на постель, просидел так минут пятнадцать. После чего взял стул, сел напротив окна, так и просидев до самого утра. - Ты знаешь, что выглядишь просто отвратительно? – заметил Вова, пожимая мою руку. - Простыл. Слишком сырой для меня климат, - понятное дело, что проблема была совсем в другом, но не стану же я ему говорить, что в последний раз нормально спал ещё до того ужина, используя при этом всевозможные стимуляторы. Даже сейчас я с трудом сдерживался, чтобы не пританцовывать на месте, - теперь мой черёд угощать. Мы зашли в кафе, заняли столик, сделали заказ, и я спросил: - Как там Кристина? - Послушай, давай без раскачиваний. Ты должен был уехать ещё позавчера. Обещал позвонить, но не позвонил, а когда тебе звонил я, то не брал трубку. Я думал, что тебя уже нет в городе, и тут ты приглашаешь пообедать. Что произошло? Я улыбнулся: - Вова, давай пока просто перекусим. Я вот очень есть хочу. А после обеда я всё расскажу. Ты не пожалеешь, поверь мне. Вид у брата был жалким и испуганным. Я же, не смотря на внешние признаки усталости, чувствовал себя более чем отлично. Впервые за многие годы всё начало становиться на свои места. В конечном итоге, он согласился, мы позвали официантку и сделали заказ. Ели мы молча. Когда мы пили кофе, я достал из кошелька клочок бумаги, и протянул его Вове. Он долго его рассматривал, потом посмотрел на меня и спросил: - Что это? - Это адрес. - Я заметил. Чей он? - Не поверишь – твой. В последующие пять секунд лицо брата претерпело ряд метаморфоз, от полного недоумения до откровенного ужаса. - В каком смысле?.. - Да, твой и Кристины. Понятное дело, что это не новострой, но район неплохой. Шестой этаж, три комнаты. Понадобится косметический ремонт, но это ты уже как-то сам. Вова покраснел – у него явно подскочило давление. - Ты издеваешься, да? Издеваешься. Такого быть не может. - Может. Считай это моим подарком будущему племяннику… ну или племяннице. Завтра с утра займёмся оформлением документов, и вы сможете смело переезжать. Вова завертел головой, отодвигая от себя записку с адресом. - Нет, я не могу. Подарок? Кто дарит квартиры? - Я дарю. Не веди себя, как дурачок. Думай о беременной жене. Тем более, я не совсем её дарю. - А?.. - Я вам – эту трёшку, а вы мне – квартиру матери и свою старую. - Мою? Там же… - Не верю я в это дерьмо, братец! Не верю. И надо же мне будет как-то перекрыть расходы. Вот их и продам. Я же говорил, что не таскаю с собой мешок с деньгами. Понятное дело, что он согласился. И ещё более понятное, что квартира матери меня не интересовала. Полностью они переехали только недели через две. Я специально уехал из страны на весь этот промежуток времени, сам для себя изображая бурную деятельность, которая, в основном, состояла в передаче дел моим партнёрам, и попыток совсем не сторчаться раньше времени. Когда Вова сообщил мне, что всё готово, я бросил все, даже не закрытые вопросы, и вернулся обратно. Заходя в этот дом, меня лихорадило от желания отправиться сразу на седьмой этаж, но я подавил в себе это. Понятное дело, что, уже моя, квартира значительно опустела. Вова и Кристина вывезли практически всю мебель, оставив только газовую плиту, парочку совсем позорных тумбочек, и старенький диван, который просто, при попытке его транспортировать, начал разваливаться. Глядя на всё это убожество, я решил немного обустроиться, но потом отмахнулся – и так сойдёт. Было совсем не до этого. В первый раз она постучала ко мне в окно через три дня глубокой ночью. Сначала я решил, что это сон, но стук становился всё настойчивей. Когда я встал и подошёл к окну, там уже никого не было. Я каждый день подолгу стоял во дворе, заглядывал в окна, и был уверен, что из глубины квартиры кто-то так же смотрит на меня. Я стоял за той самой дверью, тихонечко стучал, и слушал, как она стучит в ответ. Разговаривал с неё шепотом, задавал вопросы, и слушал, как она дышит. За этот промежуток времени я ни разу не закинулся. Само желание принять что-либо куда-то испарилось. И вот, оно произошло. Подходил к концу ноябрь, стояла глухая ночь. Я проснулся где-то за час это этого, долго лежал и смотрел, как по потолку бегают тени, после чего встал, оделся, умылся, причесался и стал ждать. Кристина говорила, что она грызёт свои пальцы и плачет от боли, но плача я не слышал ни разу. В округе действительно не было ни котов, ни бродящих собак, и если она всегда лежала посреди комнаты, то кто стучал мне в ответ? Чьё дыхание я слышал? Я понял, что улыбаюсь. В дверь негромко постучали. Я встал, поправил на себе одежду, подошёл к двери, собрался с силами, и, так же тихо, постучал в ответ. Несколько мгновений было совсем тихо, а потом снаружи раздался звук, словно кто-то водил ладонями по двери. Я посмотрел в глазок. Вытерев вспотевшие ладони о штаны, я отпер замок. Когда ручка двери поползла вниз, я закрыл глаза. « Кто войдёт – того съедят». - Ну, давай. Заходи.