Eternity

Он придёт вторым. Его конь — словно из ада, цвета крови падших мученников. Везде за собой оставляя характерные полулунные следы, он будет нести разрушения на уже засеянной хаосом земле. Один взмах меча, в котором отражается лик кровавой Луны, и люди, позабыв, кто свой, кто враг и кем сами являются, набросятся друг на друга. Канда — судья, и суд его вершится именем Всевышнего. Испытанием став для верных, он будет окроплять землю алым, очищая от грязи. Никто не сможет скрыться от меча правосудия. Меч рассечёт всё: камень, сталь, огонь и время. Любое препятствие обрушится, сломается. А люди падут ниц, вымаливая пощады. Но Война непреклонна. В ней нет и капли милосердия или сострадания. Ни один мускул не дрогнет на лице всадника, когда первая жертва бездыханно сползёт к ногам алого жеребца. Животное фыркнет, будто брезгливо переступит чрез тело и устремится дальше. Канда не взглянет вниз, его взор будет направлен прямо, верно; он уже давно знает и видит цель, движется только к ней. Небо затянется грозовыми, тяжёлыми тучами, и лучам света больше никогда не проникнуть сквозь них.

—

Вершится суд, только отчего-то в груди так пусто, словно пробита дыра. Канда — беспристрастный судья, хладнокровный воитель. Тогда… Почему же, мир, ты кажешься таким знакомым? В голове разноголосица вопросов вьётся ворохом, окутывая, сбивая с толку. «Всегда ли я был таким? Всегда ли существовал именно этот мир?» Ясного неба не видно более, но Канда знает, какого оно цвета; он знает, каково это — щуриться от ослепляющего солнца, прятаться он него, вытянув ладонь. Почему он знает? Они, незримые всадники, вестники Апокалипсиса, появляются тогда, когда миру пора очищаться. И единственное, что он должен знать, — цель. Другим ощущениям не положено быть в его сознании. Могут ли это быть отголоски прошлой жизни? Мог ли он тоже быть осуждённым однажды?