Imagine with Tokyo Revengers!!!

Баджи Кейске Чифую ушёл минуту назад, а у тебя мир с ног на голову перевернулся. Чифую вернётся к привычным будням, а ты будешь цепляться за воспоминания. На тумбочке в прихожей фотография, вы сделали её случайно в каком-то парке. Рамка летит в стену, осколки разлетаются по узкому коридору, и тебя на автопилоте ведёт в ванную. В зеркале не ты. Кто-то с глазами, как у мертвеца: блеклыми и безнадёжно опустошенными. Не помнишь, как пришла в комнату. Не помнишь, как свернулась клубком и уснула. Баджи во сне улыбался светло и ярко; смешил тебя до слез на важном мероприятии; неприлично опаздывал и гнал на байке против всяких законов. Баджи во сне извинялся почти слёзно. Искренне и с сожалением просил простить за то, что не успел к тебе домой. Ты открыла глаза и счастье от мимолетной встречи без следа исчезло. На его месте росла тревожность и с насмешкой скалилась надежда. Ты берёшь телефон и с третьей попытки набираешь нужный номер. Каждый гудок убивает за раз миллионы нервных клеток, но дозвониться жизненно необходимо. — Чифую, — не успевает парень тебя попроветствовать, как у тебя вырывается самый важный вопрос — Ты вчера приходил? — Да, Т/И, я приходил. Сегодня. Пару часов назад. — Ты… Ты говорил про Кейске? — голос уставший и напрашивающийся на ложь. — Да, Т/И, я говорил. Сегодня в обед Кейске сказал, что вечером хочет провести время только вдвоём, но сначала уладит свои дела. Ты даже не пыталась отговорить его от этой встречи, потому что он бы все равно не послушал. Такой он, Баджи Кейске, свободолюбивый, надёжный и верный. Да вот толку теперь от всего, что он в себе совмещал, если никогда больше этого не будет? «Всё идёт своим чередом» — теперь эта фраза лишена всякого смысла. В ней нет важного значения, нет правды или истины. Потому что правда не могла лишить тебя фундамента твоего идеального мира. Не могла так жестоко вырвать его с корнем и разметать ошметки по окрестностям. Тебя накрыло ошеломляющим порывом. Ты выдохлась в своей истерике к полуночи и вернулась в холодную комнату. Шла по битой посуде и остаткам зеркал, не заморачиваясь о впитавшейся в простыни крови. Быстрее уснуть. Быстрее поговорить с покинувшей тебя частицей души. Он снова будет извиняться, и ты непременно простишь. — Прости, красавица, — звучит его голос слишком правдоподобно. Чифую ошибся. Вот он, твой Баджи, сидит на краю кровати и просит прощения, а не лежит где-то обескровленный по фатальной ошибке судьбы. Все в порядке. И утром будет также. Хоть бы было. Хайтани Ран 72 часа, 17 минут. Ровно столько он не выходит на связь. За него так страшно, впору на стену лезть, но получается только тупо пялиться в телефон, сжимая онемевшими пальцами. Нужно было не отпускать, повиснуть на нем обезьянкой, обвить руками и ногами крепкий торс, но не отпускать. Нужно было… А смогла бы? Его приглушённое: — Не надо, девочка. И руки сами собой опускаются, виснут бесполезными плетьми вдоль тела, а в глазах мольба. Последний звонок от его брата, даже не от него. Голос хриплый, прерывистый. На заднем фоне какой-то гул, но слова чёткие: — Рана… ножом… сука, убью тварь! — и гудки. Частые и резкие. Из глаз льётся что-то солёное, мокрое, жалкое — показатель бессилия. Что ты вообще можешь? У Рана репутация убийцы; у тебя от его взгляда стягивает внизу живота. У него в подчинении сотни головорезов; ты доверчиво жмёшься к широкой груди. Два года. Два года он защищал тебя, оберегал, заботился как умел, довольствуясь в ответ твоей любовью. Ты ничего больше дать ему не могла, но в эту мелочь вложила все, что только было теплого в твоей жизни. Риндо больше не звонит. Новостей нет, а ждать невозможно трудно, но ты ждёшь. Оставляешь ужин на деревянном столе, вытаскиваешь из замка ключи и прислушиваешься всю ночь. Иной раз проваливаешься в дрему, и снятся три заветных щелчка — пришёл. Вылетаешь в коридор, но ни его, ни намека на его присутствие. Он всегда говорил: — Не жди, буду поздно. Ложись спать, — но ты с замиранием сердце ждала. Ран всегда приходил, заваливался рядом и обнимал крепко-крепко, думая что ты спишь. Или же нет? Или улавливал облегченный вздох и молча старался унять твоё сумасшедшее сердцебиение? Первая ночь, вторая, третья, а Хайтани все нет и нет. 96 часов, 47 минут. Часы безжизненно и жестоко отображают красным по чёрному 20:24, когда в дверь стучат неуверенно. На пороге стоит Риндо. Смотрит куда угодно, но не в глаза, и молчит. — «Моя хорошая, не жди, ложись спать» — у тебя внутри какой-то треск и грохот, а в квартире густая тишина — Ран просил передать. Рин больше ничего не говорит, тихо разворачивается и уходит, а ты стоишь ещё одну вечность и царапаешь руки. На часах 20:53. Ты вытаскиваешь ключи из замка и идёшь готовить ужин, чтобы оставить его на деревянном столе, а утром с сожалением обнаружить тарелки нетронутыми. Рин не сказал самого страшного. Забыл? Или подумал что ты поймешь? А может страшного и не произошло? Может быть Ран в больнице? Эти мысли путаются в голове, накладываются на здравый смысл, пока ты идёшь в комнату. Снова будешь до утра прислушиваться к уверенным шагам, будешь ждать, пока его руки обнимут и все эти четыре дня забудутся. — Прости, девочка. Задержался, — слышишь ты в полудреме и никак не можешь открыть глаза. Стало так спокойно, как если бы он всю ночь пролежал рядом. Только вот почему-то не чувствуется тепло его объятий. Сано Манджиро У Кисаки в руках пистолет, у тебя звонко рвутся натянутые нервы. Выстрел — громкий и дезориентирующий — разносится по округе и множеством игл врезается в барабанные перепонки. Сано замирает на месте, делает нетвердый шаг в сторону и в замедленной съёмке оседает на землю. Вокруг хаос и неразбериха. Твои глаза сосредоточены только на лежащем в растекающейся алой луже Майки. Ты бежишь к нему так быстро, как будто от этого зависит твоя жизнь. Частично так оно и есть, ведь за эти два года Майки заменил тебе весь мир и сузил его до своих глупых шуток, заботливых жестов и рискованных выходок, последняя из которых закончилась плачевно. Все становится серым и размытым, твои руки в чем-то горячем и липком, а ослабленный Сано улыбается беззаботно. Напрягается, чтобы создать видимость расслабленности и кашляет кровью. Красные капли попадают на лицо, оставляя невидимый, но обжигающий пламенем след. — Зайчонок, не плачь, — он с трудом поднимает руку и размазывает по щекам слезы — Тебе ужасно не идёт. Ты бы пообещала, что не проронишь больше ни единой слезы до конца жизни, пообещала бы что угодно, если бы Сано не закрыл сейчас глаза. Дракен оказывается рядом неожиданно и обнадеживающе. Хватает Майки на руки и несётся сломя голову в больницу. Ты не хотела связывать в логическую цепочку холод, расползающийся по родному телу, что минутой ранее было у тебя на руках. Всю дорогу объясняла это потерей крови, изменениями климата и магией, но только не самым очевидным. Врала самой себе, лишь бы только не столкнуться с жестокой реальностью, где не будет больше внезапных появлений, горы вредной еды и призрачных поцелуев. Нет, это все просто недоразумение, ведь о ком ты думаешь? О том самом непобедимом Майки. Том самом Майки, который всем своим существованием говорил: «Не бойся ничего, пока я с тобой». Из груди какое-то существо выдавливает смех, и он не твой. Это понятно по вздрогнувшему Дракену, по печальному Мицуе и сочувствующим медсестрам. Хирург выходит слишком быстро, но ты не в состоянии этого понять. Смотришь в его холодные глаза и видишь, как мужчина качает головой, делает это так легко, будто цветок угробил, и у тебя срывает крышу совсем. Ты порываешься ухватить его за форму, но Дракен перехватывает поперёк туловища. Остаётся только сыпать проклятиями и угрозами, лить слезы и надеяться, что это тупая шутка, что Майки сейчас выйдет и улыбнётся тебе, а ты закатишь такую истерику, что он никогда в жизни больше так не поступит. Но врач бросает короткое: «Извините» и уходит к следующему, ещё живому пациенту. Все нутро разом рухнуло вниз, и ты поплелась к выходу, вперив взгляд в пол, и будто ответом на твоё неверие слышишь его: — Прости, зайчонок, что напугал. Родной голос бьёт в спину, но поворачиваться слишком страшно. Такаши Мицуя Ты всегда знала, что Такаши имел при себе весь арсенал, чтобы оказаться окруженным женщинами: внимательный, хозяйственный, чуткий и смелый. Смелость эта застревала между сердцем и лёгкими, нарушая работу всего организма. Тело парализовало, когда на его коже расцветали новые синяки, а на твоих глазах каждый хренов раз выступали предательские слезы, на которые и права у тебя не было. Он в ответ смотрел снисходительно и до зубного скрежета обезоруживающе. Можно же было просто жить спокойной жизнью. Просто не лезть на рожон. Бледные руки, опутанные светло-голубыми венами, делали все предельно аккуратно, хоть скрывали в себе парадоксальную силу. Ломало на части больше от его слов, воспроизводимых хриплым голосом. Он выбивал воздух из лёгких, дробил землю под ногами, вынуждая цепляться за его плечи. Только бы не упасть, только бы не потеряться, когда он смотрит так ласково. И ещё не маловажно — только бы не обмануться этими его словами, бережными касаниями и заботливыми взглядами. Никто не мог быть настолько приближенным к идеалу. Никто, кроме Такаши Мицуи, который сейчас смотрит на тебя с фотографии, обложенной белыми цветами. Flashback — Грубая сила нужна для защиты слабых, — сказал он как-то раз по дороге домой. Да, он был прав в своей избитой идеологии, и от этого хотелось рвать на себе кожу. Сдирать ногтями, лишь бы не чувствовать этот холодок, поднимающийся по позвоночнику, когда его в очередной раз нет на занятиях. Хочется разрезать горло, когда не можешь полноценно вдохнуть, если он отмахивается от помощи в обработке своих ран. Мицуя на укоризненные взгляды молча улыбается. Тянет сухие губы и вызывает только желание спрятать его где-нибудь в подвале, чтобы ни один придурок с нездоровой психикой его не увидел и до него не добрался. Ты прекрасно видела, что сколько вы с ним знакомы, столько он и хочет тебе пообещать, что ты больше не будешь из-за него переживать. Слова вертятся на языке при каждой встрече, но так и остаются невысказанными, оседая слоями где-то глубоко внутри. Твой взгляд кажется ему тупым лезвием гильотины — режет и режет, но никак не убьёт. Мицуя не хочет, чтобы ты просила его прекратить принимать участие в драках, потому что допускает на границе сознания, что не сможет отказать. Сознание это бьётся между эгоистичным желанием твоего принятия и понимания, и своего жертвенного — пообещать и правда оставить. Но он не может, потому что Тосва — его жизнь. Там друзья, уже родные люди, там справедливость и физическое ощущение необходимости его присутствия. Мицуя знает, что ты никогда не посягнешь на его интересы, прячет от тебя даже незначительные царапины и ободряюще улыбается. Но иногда ты смотришь именно так — по живому, ещё не зажившему с прошлого раза. И ему так хочется впустить тебя в свою голову хоть на минуту, чтобы ты его поняла. Он знает, что у тебя пройдёт, что это просто твоя паранойя временно вылезла наружу, и скоро она опять исчезнет. Только вот таких коротких мгновений хватало, чтобы оставить на нем ещё один жгучий отпечаток поверх предыдущего. — Тебе, вероятно, просто не понять — он с ужасом осознает, что это были самые последние слова, которые нужно говорить тебе сейчас, и поспешно добавляет — Не бери в голову. Давай я лучше провожу тебя домой. — Мицуя, у нас есть будущие планы? Избитый вопрос слетел с губ непроизвольно. Резким движением ты закрыла рот ладонью, а глаза расширились от осознания того, что ты ляпнула. Ты ненавидела такие сопливые вещи и все эти выяснения отношений, но его присутствие раскаленными щипцами вытаскивало из тебя твоё второе «я». Возможно даже более настоящее. — У меня была пара идей на этот счет. — Добавил конечно конкретики, спасибо… Мицуя придвинулся резко, касаясь твоих губ. В этот раз все было осторожно и по-детски невинно. Разорвав короткий поцелуй, он заглянул в твои глаза и чему-то беззлобно усмехнулся. Сказать ему было нечего. Была ли ты вообще готова к его ответу, когда задавала этот вопрос? Может стоило залепить рот изолентой? Не пришлось бы тогда краснеть и прятать лицо на его груди за неимением других вариантов. Такаши тихо смеялся тебе в макушку, вдыхая запах твоего шампуня — вишня и мята. Его руки легли на девичьи плечи, вынуждая поднять красное лицо. — Т/И, ты меня удивила с первой встречи, — он ловко убрал за ухо упавшую прядь каштановых волос — Ты натура сомневающаяся, так что я предупрежу эти твои метания сразу: верь мне, потому что я тебя никогда не обману. Хорошо? — Хорошо, — слово вышло рваным и хриплым, застыло между вами как недосказаное обещание. Обет. Ты ему верила. Ему нельзя было не верить, потому что… потому что слишком. Слишком надёжно держит за руку, слишком нежно смотрит в глаза, слишком лучезарно улыбается. Тогда сомнения капитулировали перед этим человеком, не имея даже шансов на равный бой. А зря. Flashback end Вопреки всем слухам, пустившим свои корни в головах окружающих так глубоко, что никакой отравой не возьмёшь, Мицуя Такаши был до паранойи приятным и умным человеком, но теперь об этом можно только вспоминать, глотая слезы на парковке у ритуального зала.