Освобождение

«Давай, выпей-выпей-выпей, ну же!» «Открой шкафчик и найди лекарство от всего.» «Манит, правда?» «Ну же, ну же, ну-же-ну-же-ну-же!..» В голове звучат десятки шепотков, навязчивых и не желающих уходить. Сжимаю руками уши, хотя понимаю, что это бесполезно, ведь они звучат в голове, а не вокруг меня. В воздухе повис неприятный скрип пришедшего сообщения. И кто мог написать в такую рань? Еще даже не утро. Хотя… Тянусь к дребезжащему телефону и смотрю на тусклый экран. Ритка, ну конечно, кто же ещё? Кому ещё в голову придет такая умная мысль написать в полчетвертого утра? Только Ритке. Зная ее, могу сказать, что она не нагулялась и хочет походить по заброшкам вместе со мной, а потом курить, глядя на августовский рассвет. Невесело усмехаюсь и, кряхтя от ноющих и затёкших конечностей, поднимаюсь с пола ванной, где просидел, наверное, часа полтора, тупо уставившись в мутное зеркало. В глазах слегка темнеет, мотаю головой в надежде сбросить наваждение. В груди заклокотал начинающийся кашель, медленно и неприятно идущий к горлу и обещающий скоро вырваться наружу. Сглатываю болезненный ком, но всё впустую: пополам сгибаюсь над раковиной, выплевывая в неё темные, склизко перекатывающиеся на языке и нёбе сгустки крови. С губ привычно слетают строчки любимых стихов, что немного заглушает откровенно отвратные чувства, кровь разбрызгивается от движения, оставляя мелкие пятна на белом кафеле. Боль уходит, помахав на прощание платочком и пообещав вскоре вернуться. Эх, давно пора бы к врачу, но руки до них никак не доходят, впрочем, как и ноги. Да и смысл, в общем-то, если скоро всё это кончится? Никакого, вот именно. Умываюсь и полощу рот холодной водой, от которой сводит зубы и челюсть, но за неимением другой и это — счастье. Снова тянусь за телефоном, ещё раз брякнувшим уведомлением. «Ты спишь, что ли? Не верится даже» «Короче, приходи к кирпичной заброшке, где позавчера дымили ;)» Хмыкнув на привычную Риткину бесцеремонность, выхожу из квартиры, вдыхая затхлый воздух подъезда. Петляя по знакомым улицам, спокойно, даже как-то отстраненно думаю о лежащей в ящике стола кобуре, заваленной давно не нужными тетрадками и прочей дрянью, что собирается за долгие годы просиживания на школьной, а затем студенческой скамье. Думаю о простом кожаном футляре, обещающим своим нутром подарить окончательное освобождение от мира, который давно вызывает тошноту и навевает смертную скуку. Людей на улице немного, и все они идут так, словно призраки. Шаги тихие-тихие, дыхание едва слышно скользит по воздуху, глаза невидяще глядят куда-то в сторону, мимо остальных редких прохожих. Жутковато, если честно, хотя это уже давно привычно. Зябко передергиваю плечами — наверное, всё же стоило захватить с собой толстовку. От холода немного закружилась голова, но я иду быстрее, надеясь согреться от ходьбы, почти бега. Шагаю всё дальше: исчезают совсем редкие прохожие, улицы пустынные, то тут, то там видно заброшенные здания, увитые хиленьким плющом, и заросшие бурьяном бывшие огородики и садики. И все бережно укрыто предрассветным сумраком. А вот и та самая заброшка — невысокая кирпичная пятиэтажка с жалкими остатками строительных лесов, обрубками досок и везде разбросанным мусором, который так назойливо мешается под ногами, даже когда ты его осторожно переступаешь. Уже поднимаясь на крышу, слышу легкий перестук и хлопки сухих ладоней. Едва-едва улыбаюсь — у Ритки сегодня музыкальное настроение, так что я буду читать стихи любимых авторов под негромкий и чуть неровный ритм. А потом на скорость соревноваться в чтении на языке жестов, хотя победитель всегда очевиден: три года ничто перед девятнадцатью годами постоянной практики. Но всегда было интересно и хотелось победить, пусть это практически невозможно. Ритка сидит на краю крыши, свесив тонкие ноги вниз; кажется, что ещё чуть-чуть, и улетит, настолько лёгкой она выглядит. Она оборачивается, неровная улыбка едва растягивает потрескавшиеся губы. Ритка хлопает ладонью по месту рядом с ней, и я присаживаюсь к ней, подтянув колени и положив на них подбородок. «Что сегодня будешь читать?» — спрашивает Ритка быстрыми и чуть смазанными жестами. — Как насчет импровизации? «А давай. Мне нравится, как ты импровизируешь» — Ритка снова неровно улыбается, но немного шире. Я чуть польщенно ухмыляюсь и, вдохнув в легкие воздух и выпрямив одну ногу для удобства, начинаю подбирать слова: — Меня не понимают, живу в своем я мире, И буду одиноко сидеть в своей квартире. Закрою на замок я и дверь свою, и душу, Скрывая боль за маской: сухой, чуть равнодушной. Все в мире будут думать, что я всегда такой, Но реальность опрометчива, ведь я совсем иной. Ритка задумчиво кивает головой в ритм и чуть пристукивает пальцами по бетонному крошеву. Она сдувает с глаз челку и показывает: «Хороший стих. — Ритка переводит взгляд на меня, щурится и шарит в карманах безразмерной куртки. В предрассветном сумраке мелькает проблеск дешёвой зажигалки. Щелчок — и вырывается слабый огонек, неровно освещающий худое лицо и тоненькие руки. Из другого кармана она вынимает смятую пачку сигарет, вытягивает одну и прикуривает, затем выдыхая терпкий дым. — Ты сочиняешь всё лучше и лучше. Молодец.» — Спасибо, — выдыхаю я, откидываясь на спину и подкладывая руки под голову. — Давай подождём рассвета — как раз минут пятнадцать осталось. Вижу, как шевелится в кивке её макушка, и усмехаюсь, переводя взгляд к небу. Медленные облака плывут где-то вдалеке, чем только усиливают едкую тоску и противную боль, опять заклокотавшую где-то в груди. Невольно вспоминается резкий и жёсткий отказ Саши в ответных чувствах, но я быстро отгоняю эти мысли мотком головы. Невесело хмыкаю и прошу сигарету у Ритки, которая фыркает на мою просьбу, но всё же протягивает ее. Длинно затягиваюсь до свербящего чувства в легких и выдыхаю дым. Он смешивается с далёким силуэтом облаков и, кажется, становится их частью. Так мы и просидели до самого рассвета, выпуская дым и переговариваясь жестами.

***

Через час после душевного разговора с Риткой, который скорее напоминал эдакую прощальную записку, я сижу в своей комнате, прислонившись спиной к стене. Рядом лежит расчехлённый пистолет, кобура валяется где-то в углу. Беру его в руки, взвешиваю привычно, провожу пальцами по рукояти и стволу, чувствуя приятный металлический холодок. Щелкает предохранитель и взведенный курок. Подношу дуло к виску. Рука не дрожит, хотя, казалось бы, должна, ведь совсем скоро она прервет мою жизнь. Так подумал бы всякий, кто совсем не знал меня. «Пуля не прервёт, а красиво завершит и так никчемную жизнь. Хоть что-то прекрасное будет», — так хотелось бы ответить на все возникающие глупые вопросы, которые, конечно же, ни у кого не возникнут, потому что некому их задавать. Я тихо и горько смеюсь, нажимая на спусковой крючок. В воздухе повис звук выстрела.