Без Названия

Нам говорят, что война — это убийство. Нет: это самоубийство. Рамсей Макдоналд Свеча,тусклым светом озарявшая морщинистое лицо старого солдата, поблёскивала во мгле старой захудалой избушки посреди елового леса. Солдат сидел, склонившись над помятым, пропитанным воском листком бумаги и старательно выводил на нём слова. Чёрные, как ночь за окном, чернила медленно стекали по кончику пера на жёлтую бумагу и застывали, превращаясь в предложения. Старик сидел на сколоченном из прогнивших досок табурете.Согнувшись в три погибели, он вглядывался в каждую написанную им букву, каждое оставленное пятно.Заканчивая предложение, он перечитывал его ещё несколько раз, прежде чем перейти к следующему. Дочь и внучка – две причины, ради которых старик держался день ото дня, единственное, что не давало ему отчаяться. Он ушел на фронт за несколько дней до рождения внучки. Перед отъездом он смастерил небольшие деревянные качельки – как напоминание о себе. Каждый день, если выдавалась такая возможность, он писал и отправлял им весточку о том, что он жив. И каждый день вглядывался в кристально-белый горизонт, надеясь увидеть там посыльного с весточкой о добром здравии своей любимой и единственной новорождённой внучки... Наконец письмо было закончено. Он с тихим всплеском засунул перо в чернильницу и жёлтыми, испачканными чернилами пальцами, в который раз ощупал свое лицо. Он не верил, что всё это взаправду. Хоть и прошло уже 2 года, он каждый день надеялся, что весь этот ад окажется просто кошмарным сном. Боясь потерять себя в этом море крови и страха, он, закрывая глаза, напоминал себе о дочери и медленно, отмороженными пальцами, трогал свое лицо иубеждался, что он – это по-прежнему он, и рано или поздно война закончится. – Егоров! – одновременно со стуком распахивающийся двери, громким шёпотом сказал входящий в избушку капитан Олежков. – Твоя очередь пост брать. Закругляйся со своими письменами. Старик медленно поднялся с табурета, параллельно складывая письмо вчетверо и убирая в карман. Опершись о старые колени, он поднялся на ноги, задвинул табурет под стол и медленно поволочил ноги по прогнившим, грязным доскам к двери, мимо Олежкова. Винтовка по обыденному висела за плечом у Егорова. Ему даже мысли не могло прийти снять её или куда-то положить – он больше уставал от постоянного вешанья и снимания её, чем от ношения постоянно на плече. Проковыляв к двери, старик бросил последний взгляд на уже нагретый им табурет, вдохнул всей грудью идущий снаружи морозно-жгучий воздух и вышел за дверь, тихо закрыв её за собой. На улице как обычно было ослепительно красиво: деревушка, в которой расположился отряд Олежкова, находилась на высоком холме, повсюду лежали кристально-белые снежные сугробы – будто земля укрылась огромным шерстяным одеялом. Вдалеке виднелись огни других деревушек. Руки мгновенно пронзило морозящее жжение холода. Укутавшись посильнее в плащ, Егоров сделал пару шагов по уже истоптанному деревенскому снегу. Они не так давно освободили эту деревушку от немцев и теперь ожидали последние машины для эвакуации оставшихся жителей. Сейчас их задача была просто не отдать деревню до прибытия последних машин и благополучно эвакуировать ещё 4-х жильцов деревни. Через облака, укутавшие небо, медленно выплыла луна и осветила и без того чистейше-белый снег, заставив его играть всеми цветами радуги. «Внучке бы понравилось»,– подумал про себя Егоров и впервые за долгое время улыбнулся. В этой части деревни на посту стояло их двое: он и ещё один солдат-пулемётчик. Пулемёт у них в отряде был один и поставить они решили его со стороны, откуда должны были ехать машины. Старик не представлял себе: как это – стоять на морозе и ещё держаться голыми руками за ручки пулемёта? Эта зима действительно выдалась ужасной – другого слова подобрать просто невозможно. Дикий холод, острый, как бритва, ветер, немцы, давящие со всех сторон, в общем – ад на земле. Но эта ночь…Эта ночь была на удивление прекрасна: спокойствие, тишина, красота, полная луна. Начиная замерзать, старик начал ходить взад-вперёд, потирая руки и периодически согревая их своим дыханием, чтобы они не превратились полностью в лёд. Конец зимы ознаменовал возвращение немцев на прежние позиции: стало намного теплее, чем было раньше – им легче воевать. Сейчас деревня былагорячей точкой, откуда надо было срочно эвакуировать людей – немцы могли нагрянуть в любую секунду. Размышляя о прекрасности алого, как кровь погибших товарищей, рассвета Егоров вдруг услышал раздавшийся выстрел, приглушённый снегом звук падения его товарища, стук резко распахнутой двери и крики людей сзади. Звуки были как будто далеки, но несмотря на это били точно по ушам, приводя тело в чувство. Егоров быстро отпрыгнул в сторону, и споткнувшись на камне, распластался по земле. Его учили, как действовать при атаке снайпера: надо было как можно быстрее уйти с линии огня.Хотя сейчас вышло и не очень быстро, но свою задачу по выживанию он выполнил. Из распахнутой двери избушки выбежал Олежков, на ходу перебрасывая ППШ с плеча в руки. –Егоров! Чего разлёгся? На нас напали! Только что передали о засаде на автомобильную колонну, сильно сомневаюсь, что мы сегодня кого-то дождёмся…–Олежков встал напротив старика на корточки и, подав руку, приподнял его также на корточки.– Егоров, дуй в подвал, охраняй людей, теперь у нас новый приказ: они все должны выжить. Он махнул рукой выходящему из избушки солдату и вместе они отправились вглубь деревни. Старик напоследок выглянул из-за холма на дорогу, где раньше стоял его сослуживец-пулемётчик, тот лежал на притоптанном снегу, воротник его махрового плаща перестал быть дымчато-серым и сейчас по цвету походил больше на ало-красный. Егоров, боясь оказаться на его месте, резко спрятал голову и на корточках поковылял к избе, где находились люди. В такие моменты как этот – моменты, когда твоей жизни угрожает смертельная опасность– все чувства, рефлексы и т.д. обостряются до невозможности. Егоров шёл по пока что белому снегу, с винтовкой наперевес и следил за каждым движением, каждым шорохом, каждой упавшей веточкой, каждым изданным им или кем-либо другим звуком. В хижине, рядомс хижиной старика, послышался глухой удар об дверь, старик отшатнулся в сторону и как раз вовремя: из резко распахнувшейся двери выскочил мужчина в немецкой форме. Он держался за левый бок белой зимней камуфляжной формы, уже изрядно пропитанной в этом месте алым. На его измождённом, смертельно-белом лице был запечатлён запредельный ужас. Он держался за бок голой рукой, отчего красная от мороза рука стала ещё более красной и теперь походила не на голую руку, а кусок свежего мяса. Быстро проковыляв пару метров, он споткнулся о камень и с истошным криком упал на белый, истоптанный снег. Он упал на живот и вскрикнув от боли начал медленно вставать на колени. Если раньше его лицо было в ужасе, то сейчас… Сейчас, казалось он уже свихнулся и бредил. –Gott, hilfmir. Gott, bitte... IchbraucheHilfe, meinGott!(Господи, помоги. Боже, пожалуйста... Мне нужна помощь, боже!), – бормотал он себе под нос и его слёзы смешались со снегом на лице, превращаясь в густую кашу.–WofürbrauchenwirdiesenKrieg, Gott? Fürwas?! (За что нам эта война, боже? За что?!) Вслед за ним из хижины выскочил советский солдат, он был явно взволнован и напряжён. –Ч-что, думал убежать, ф-фашист?! – воскликнул солдат, трясущейся рукой доставая пистолет из кобуры на поясе. – Я т-тебе покажу, к-как наших бить! С этим словами он трясущимися руками направил пистолет на немца. Он был очень взволнован, было ясно – для него это всё в новинку, и он никогда раньше не воевал. Худощавый, высокий, на глаза надеты очки с крупными линзами– внешне он походил скорее на большого богомола, чем на солдата. Слегка зажмурив голубые глаза, солдатнажал на спусковой крючок. Старик не раз слышал, да и видел вблизи, как вылетает пуля (как же не видеть, на войне всё-таки), но каждый раз в такие моменты по его спине шли мурашки, а в горле появлялся огромный комок, ненадолго затруднявший дыхание. Хлопок, усиленный в тысячу раз, пронзил и без того наполненную шумом деревню. Немец утих, по спине расползалось огромное, красное пятно, забирая его в объятья смерти. Солдат отшатнулся, как будто не заметив старика, и, перекинув винтовку через плечо, умчался вглубь деревни, дико дрожа, но не от холода. Такие сцены были не редкостью, и старик уже почти перестал обращать на них внимание, но тем не менее, привык он ещё не до конца. Оправившись от секундного шока, старик встрепенулся и пошёл к соседней избушке. Держа наготове одной рукой винтовку, другой он подталкивал дверь. Он прислушивался в пространство избушки через щёлку приоткрытой, дубовой двери. Дверь была старая, сделанная из небольших брёвнышек, скреплённых маленькими ржавыми гвоздями. Дверь со скрипом приоткрылась, и старик зашёл в густую мглу избушки. Никаких светильников, ламп, фонариков или других осветительных приборов тут и в помине не было, только темнота– глухая и загадочная. Пошарив в кармане, Егоров нащупал маленький коробок. Спичек было мало, надо было экономить на более холодные времена, но одну спичку он был готов потратить, ведь приказ есть приказ. Он сдвинул истёртый коробок и достал одну из 3-х оставшихся спичек. Покрутив немного коробок в руках и пытаясь на ощупь найти место, где ещё не была не стёртая селитра, он нащупал пальцем маленький островок ершисто-грубого материла. В тишине раздался тихий «чирк» и комнату озарил маленький огонёк. В избе всё было раскурочено: мебель перевёрнута, на стенах виднелись отверстия от пуль, висевшие ранее картины и фотографии в рамках валялись разбитыми на полу, отчего пол был усеян крошечными кусочками стекла. Старик сделал два шага, за которыми последовал тихий хруст.Это хрустело стекло под ногами, жадно впиваясь в подошву ботинок. Он медленно прошёл в середину комнаты, по которой раскинулся огромный, вышитый нитками разных цветов, ковёр. Закинув резко потяжелевшую винтовку за плечо, он дёрнул рукой за край ковра и перед его взором пристал ржавый, абсолютно плоский люк. Единственная деталь, которая выпирала из всего люка – ручка, криво приваренная к его левой части. В доме было не особо теплее, чем снаружи, но всё же не так холодно. Однако старик всё равно опасался обжечься холодом об ручку люка. Тяжело выдохнув, он схватился за ручку и также резко потянул, с грохотом раскрыв люк. Поблёскивающий огонёк в руках Егорова озарил пространство под люком. Бледные, худые, измученные лица будто сами светились под светом спички. Спичка догорала, она была маленькой и горела совсем недолго, но старик, от испуга слегка отпрянув от люка, совсем забыл про это, и за это огонёк, горевший почти уже в руках старика, больно укусил его за большой палец. Обугленная спичка немедленно полетела в стену и затерялась в тёмной мгле, пришедшей после её кончины. В избе наступила полная темнота, но белые от страха и голода лица будто бы поблёскивали в ночи. Старик быстро, как только мог, опустился к люку и начал сползать по землистой стене к полу – туда, вниз, к людям. Из этого подвала был ещё и второй выход, его прокопали ещё до того, как они сюда прибыли.Непонятно, зачем он был раньше тут, но сейчас его польза была просто неоценима. У второго выхода их должна были ждать пара солдат, посланных Олежковым, чтобы отправится к ближайшему населённому пункту, откуда их заберёт следующий конвой. По всей видимости, присутствующие были как-то важны, и потеря их была нежелательна. Старик сейчас не думал о приказах и прочей чепухе, главной его задачей было – спасти невинных людей. Спустившись вниз, в этот подвал, он махнул рукой молочно-белым, уже изрядно измотанным людям. Из сравнительно небольшой толпы (около 5 человек), вышел старичок лет 85и попытался что-то сказать, однако единственное что у него вышло – это бесшумное открывание и закрывание рта. Он, трясясь, подбрёл к Егорову и схватил его за ворот, пытаясь потрясти, но руки его не слушались и просто застыли на воротнике, неподвижно. Егоров аккуратно, как только мог, снял руку старика. От холода руки Егорова окоченели и у него не очень получалось контролировать свою силу– он почти ничего не чувствовал. Бледный старик рассматривал лицо Егорова.Его маленькие глаза, расположенные на морщинистом, старом лице близко друг к другу, скакали от морщинки Егорова к морщинке, от волоса к волосу. Лицо старика источало дикий ужас и казалось, что страх поглотил его и оставался с ним уже долгое-долгое время. Старик слегка отпрянул, так и держа руки в том же положении какое-то время. Дрожа то ли от холода, то ли от страха, он опустил руки и еле заметно кивнул. Егоров прошёл сквозь расступающуюся толпу к двери и приоткрыл её, с трудом держа пальцы на металлической ручке. На какой-то миг ему показалось, что из избы донёсся тихий, скрипучий звук приоткрывающейся двери, но буквально секунду спустя он понял: ему не показалось. По деревянному полу вверху, над ними, кто-то шагал.Кто-то довольно массивный – пол под ним скрипел и немного сотрясался. – Отойдите, живо!..- шикнул на присутствующих Егоров и начал медленно проходить через толпу обеспокоенных мучеников к ярко бившему из входа в яму свету. Навострив уши, старик медленно, с винтовкой на изготовку проходил к, казалось, райскому свету, падающему прямо с небес на Землю. –Warte, Hans…(Подожди, Ганс...),– пробился сквозь тишину грубый голос, вернувший Егорова с небес на землю.–IchhabedortStimmenvonjemandemgehört, gehweg, ichwerdeeineGranatewerfen (Я слышал там чьи-то голоса, отойди, я кину гранату.) Егоров на мгновение встал как вкопанный, пытаясь осмыслить сказанное. Что-то тревожило его, но он не понимал, что. Вдруг резким ударом в голове родилось одно слово, заглушившее все мысли и перебив все идеи: “ Granate”. –Ложись! – заорал Егоров, со всех ног влетая в толпу и роняя их на землю, закрывая собой. Никто не услышал, как влетела граната, но буквально через пару секунд о её присутствии узнали все. Разрушив царившую до этого тишину, оглушающий взрыв наполнил подвал, избушку, всю деревню. Резко, как будто и не было гранаты, не было немцев, ничего не было, все звуки испарились, оставив после себя только ужасающе громкий звон. Казалось, что он уже давно не на фронте, да и войны никогда и в помине не было, и он идёт мимо маленькой церквушки около своего дома, а рядом, скача на одной ножке, бежит маленькая девочка. Она держит его за руку своими маленькими пальчиками и сжимает её из-за всех сил. Маленький сарафанчик в зелёную горошину, на растрёпанных, рыжих волосах красуется гладкий красный ободок– она идёт босиком по холодной, сухой земле, периодически подпрыгивая на месте. Они шли и шли, со временем замедляясь. Они уже шли спокойным, прогулочным шагом: девочка не прыгала, а старик ковылял сзади. Они шли только прямо, по ровной, истоптанной дороге, но с каждым шагом не проходили даже и метра. Но что-то приближалось в этом бесконечно тянущемся мире. С каждым шагом оно становилось всё ближе и ближе. Старик прищурился и, озираясь, начал безуспешно искать нечто, что так сильно пугало его. Церковь, дорога, кусты, маленькие берёзки – всё было спокойно, никакого движения, покой и блаженство. Весь мир плыл вместе с ними, но всё же что-то выбивалось из этой прекрасной картины – это был звук. Звук, полный горечи и страдания.Казалось, что издает его само небо. Они замедлялись и замедлялись, а звук становился всё громче. Наконец они остановились на месте, откуда всё началось и звон начал уходить, а на его место приходить этот звук. Звук стал очень отчетливым, как будто его источник был совсем рядом, как будто, если бы Старик протянул руку, он мог бы дотронутся до него. Он вслушался. Вой – это был дикий вой. Выло не животное, казалось, что воет человек. Мужчина… Егоров резко открыл глаза и понял, что не стоит он ни у какой церкви, и девочка, так сильно похожая на новорождённую внучку, не держит его своими маленькими пальчиками за руку. Он лежал лицом вниз на земле. Хоть он и пришёл в себя, но вой не прекращался, наоборот, вой усилился и теперь звучал с небывалой чёткостью и громкостью. Старик начал медленно переворачиваться на спину, как вдруг у его головы раздались тихие, глухие шаги. Егоров приподнял глаза: перед ним стояло нечто светло-серое. Оно стояло спиной к нему и единственное, что он мог видеть – это серый плащ, у самого подола которого виднелись чёрные, испачканные в грязи ботинки. Аккуратно, чтобы его не заметили, старик повернул голову повыше, к двери, куда он должен был выводить людей. Дверь была открыта настежь, постукивая от сильного ветра дующего снаружи, дверь стукалась о земляные стены. На пороге кто-то лежал, старик мог различить только подошву ботинок, но тем не менее понимал, что тот человек навряд ли жив. Егоров медленно потянулся рукой к кобуре, не сводя глаз с огромной фигуры, сидевшей на корточках напротив него. Бормоча что-то себе под нос, она не двигалась. Егоров тихо попытался встать на четвереньки, но остановился – три оглушительных хлопка заткнуло вой, и фигура поднялась на ноги. Старик дрожал, он нацелился на человека и, параллельно вставая, поставил палец на курок. Он сжал пистолет в руке так, что в его руке тот начал поскрипывать. Глубоко в сердце дрожь ушла, а на её место пришла невиданная ярость. Она глушила все остальные эмоции, она заполнила собой старика от головы до пят. Размахнувшись, старик со всей силы ударил серую фигуру по месту, где, как он думал, находился затылок. Фигура пошатнулась, прошла пару метров, пытаясь развернутся и упала навзничь. Встав в полный рост, Егоров ещё пару секунд смотрел на серую фигуру. Отведя взгляд от ненавистного ему человека, он оглядел комнату. Румянец, покрывавший его лицо до этого, тут же пропал, лицо заполнил тихий ужас и страх. Битком наполненная раньше комната, сейчас больше походила на братскую могилу. Он переводил взгляд с одного угла на другой и волосы сами собой вставали дыбом. К горлу подступал огромный комок, он был всё ближе и ближе. Старик отбежал в сторону, наклонившись над на удивление чистым углом – его вырвало. Он медленно повернул голову обратно, к центру комнаты. Каждый угол чистой когда-то землянки был как будто намеренно окрашен в ало-красный цвет. Женщины, старики, юноши – все лежали относительно рядом друг с другом. Одним повезло больше, и они умерли быстро – от пули. Другие же умирали дольше – от осколков гранаты, тяжелых ранений. Вдруг до уха старика донёсся голос, плач… Он быстро встрепенулся и с молниеносной скоростью побежал на плач. Плач шёл от женщины, она лежала на животе, свернувшись калачиком, в спине виднелись 3 дырки от пуль. Аккуратно перевернув её на спину, Егоров вздрогнул, слегка отпрыгнув в сторону: глаза женщины были открыты, они смотрели в пустоту, наполненные ужасом. В безжизненных руках её, вертя маленькой головкой и оглядывая комнату, оглушительно плакал ребёнок. Волоски, едва начинающие обильно проступать на его головке, слегка виднелись из-за пелёнки, сотканной из обрывков старой, местами грязноватой ткани, в которую он был завернут. От холодного ветра, дующего из открытой двери, он периодически сморщивал лицо и ещё обильней вертел головой, пытаясь куда-то спрятаться от этого ветра. Сзади старика послышался тихий шорох и хруст залетевшего через дверь снега. Егоров прислушался и, ещё сильнее сжав пистолет в руках, начал медленно поворачивать голову к звуку. Что-то громко хлопнуло со стороны двери и затерялось в приглушённом топоте, доносящимся оттуда. Шорох сзади прекратился, ему на замену пришёл тихий звук падающего огромного предмета. Старик резко встал, обернувшись к двери и вытянув руку, готовясь выстрелить. Несмотря на холод, он был весь в поту, в холодном поту. Мурашки, пронзающие всё тело от головы до пят, только усилились и теперь его руки, как в прочем и весь он сам, дико дрожали, не в состоянии направить пистолет ровно на дверь. Егоров стоял, закрыв глаза от страха, и через силу пытался заставить себя открыть их. Топот давно уже смолк, и они с неизвестным стояли молча. В тишине было слышно громкое и глубокое дыхание неизвестного – он боялся также, как и Егоров. –Ч-что здесь произошло? – тихий шёпот, пронзивший тишину, заставил всё тело старика в один момент перестать дрожать. Он отшатнулся, выронив пистолет и споткнувшись, упал спиной на один из трупов. Этот голос был как никогда знаком ему, но казалось, что он никогда до этого его не слышал. Старик резко открыл свои грязные, слипшиеся глаза. Перед ним стоял командир их отряда, раньше имевший звонкий, громкий и приказной голос, ныне потерявший его – Олежков. – Отвечай! – шёпотом приказал он, нотки агрессии и вызова переполняли каждое слово, что он говорил, но почему-то он не мог повысить голос. Старик ещё никогда не видел его таким напуганным: он был бледен, подрагивая от каждого дуновения ветра, он сверлил взглядом Егорова. Не дождавшись ответа, он медленно прошёл в середину комнаты и подав руку старику с силой поднял того на ноги. Они стояли, молча, два кристально-белых солдата, не способные осознать, что происходит. – Так… –сказал Олежковчерез некоторое время, ещё более тихо, так, что мог слышать только он и Егоров. – Б-бери этого ребёнка… И иди через лес. Пойдешь только прямо и дойдешь до деревушки, там вас встретят… Ты понял меня? Егоров слегка кивнул и, дрожа, прошёл к маленькому свёртку, местами окрасившемуся в ало-красный от пролитой крови. Метясь из угла в угол, взгляд его ненароком упал у двери. Он остановился на половине шага – на пороге лежал тот самый молодой солдатик, который убил из пистолета напуганного немца. На груди виднелась одно единственное отверстие от пули, а рядом с ним в руке лежала запачканная в крови ППШ. Старик поскорее отвёл взгляд от него, боясь увидеть выражение его лица, и ещё сильнее вспотев, быстро прошёл до маленького свёртка.Наклонившись, Егоров взял ребенка на руки, после чего обернулся в последний раз на Олежкова. Олежков стоял, перебросив ППШ себе в руки и сжимая её изо всех сил, лицо его уже не выражало страха, оно было искривлено в невероятно гневной гримасе. Каждая жилка на его лице, шее, руках билась с невероятной силой – даже с такого расстояния чувствовалось, что он в ярости. Сзади старика послышался повторный топот и обернувшись, он увидел ещё одного молодого солдатика, появившегося в проёме. Казалось, будто солдатик и не заметил трупа, лежащего у порога, но даже без этого он находился в таком же диком ужасе. Он замер, и не в силах что-либо сказать, беззвучно открывал и закрывал рот. –Н-немцы… - наконец он смог выдавить из себя одно единственное слово, говорящее всё и пробирающее до глубины души и без того испуганного старика. – М-м-много… На этом он замолчал и повисшая в комнате тишина, сводила с ума каждого, кто слышал этот диалог. – Пошли, – резко и громко приказал Олежков солдату и быстро прошёл к двери, параллельно заряжая ППШ. Почти дойдя до двери, он медленно развернулся на месте к Егорову.Его лицо на миг из ожесточённо-гневного сделалось кристально-белым и он тихо произнёс: – Да пребудет с нами Бог… Быстро выскочив из хижины, он удалился вместе с солдатом. Егоров постоял ещё какое-то время, после чего склонил голову к ребёнку, спрятавшись от остального мира – малыш всё ещё морщился от ветра, но теперь его плач сменился на тихий стон. Старик аккуратно повернул его к себе лицом, чтобы ветер не дул на него, и тихо поплёлся к двери. Дверь вела к второму выходу из хижины. Выйдя наружу, он немного огляделся: недалеко от выхода виднелось начало огромного, елового леса, засыпанного белым снегом. Справа от двери, практически вплотную, находился большой снежный холм, закрывающий вид деревни, а слева– слева было огромное, белоснежное поле. Сильнее закутав ребёнка в своё пальто, он быстрым шагом направился ко входу в лес. Снег тихо поскрипывал под ногами. Он уже шёл в густой чаще, холм уже потерялся из виду и теперь ему только оставалось надеется, что идёт он ровно, прямо от домика. Ребёнок, на счастье Егорова, устроившись поудобнее и успокоившись, через какое-то время уснул, и теперь они шли в тишине. Ветер, не слабо дующий в деревне, стих и старик в кои-то веки смог хоть немного согреться. Снег под ногами был достаточно глубокий и с каждым шагом Егоров утопал в нём всё больше, но он хотя бы не под пулеметным огнём или не замерзает где-нибудь в канаве. Варежки остались в избе, поэтому обхватывать крошечный кулёк ему приходилось голыми руками. Через 20 минут беспрерывной ходьбы ноги начали медленно каменеть, идти становилось всё тяжелее. Ребёнок всё ещё спал, забавно шевеля носиком во сне. Дома его ждала уже взрослая дочь, а с ней и милая, маленькая внучка, забавно качавшаяся на качелях. Вверх и вниз… Вверх и вниз… Ветер, продолжавший сильно дуть где-то высоко, над верхушками ёлок, только усилился и теперь периодически ронял копны снега с ветвей. Снег падал очень красиво, как будто шёл дождь, но вместо капель были маленькие снежки. Он приземлялся в сугробы и с тихим «плюх» оставлял маленькие ямочки в огромном, снежном одеяле. Интересно, а что бы сказала внучка, если бы увидела эту красоту? На миг ему показалось, что рядом с ним действительно кто-то идёт… Кто-то очень маленький слегка держал его за подол пальто, затвердевший от воды и снега. Старик обернулся, но рядом с ним никого не было, только снег и ёлки. Он всё ещё грезил мечтами о встрече со своей семьёй и отправки им только бы не последнего в его жизни письма. Пожелтевший кусок бумаги лежал у него в кармане. Егоров редко списывался с дочкой – почтальоны приходят не часто, но тем не менее письма приходили, и однажды его любимая дочка даже прислала фотографию внучки. Она была совсем ещё маленькая, рыженькая, лицо было практически полностью покрыто смешными веснушками, образующими забавные узоры. Старик запомнил это лицо навсегда. Он шёл уже около получаса, но казалось, что прошла целая вечность. Руки застыли в одном положении, не в силах ослабить хват и выпустить маленького человечка, спящего у него на руках. Разгребать снег ногами стало уже намного сложнее, появилась отдышка и какая-то дикая тяжесть во всем теле, тянувшая его вниз – в снег. Вдалеке уже минут 5 маячил яркий огонёк, но Егоров, списав это на галлюцинацию, продолжал идти. Огонёк приближался и становился всё более ярким, он выбивался из полуночной темноты, и соответственно завладевал всем вниманием Егорова. Со светом пришёл звук, который с каждой секундой становился всё громче, но это была слишком слабая, по мнению старика, причина, чтобы останавливаться. Сквозь ветви и стволы деревьев было очень трудно различить источник огня, но когда тот начал вырастать до невероятных размеров, Егоров всё же решил спрятаться в одном из сугробов, за стволом ели. Он крепче схватил ребёнка, и разрыв небольшую яму, скрылся за стволом дерева. Звук уже был совсем близко. Он был громкий, гремящий, раздражающий. Ребёнок в руках начал немного шевелиться и крутиться – ему явно не нравилось, что его сон тревожат. Прислушавшись, Егоров наконец понял, что ему это напоминало – это было, как будто двигатель стучит в машине. Громкий, дребезжащий,и правда очень походящий на звук работающего мотора. Свет уже слепил глаза, и наконец сквозь деревья старик смог разобрать источник света и столь раздражающего звука – по лесу ехала машина, по всей видимости немецкая, потому что на родине он таких и в помине не видел. Она ехала, казалось, насквозь деревьев, пронзая каждое, но при этом, не получая никаких повреждений. Но скоро уже он понял, что где-то в лесу есть дорога и едет она не по деревьям, а по ней. Звук стал очень громким и всё-таки разбудил ребёнка, заставив того разразиться на весь лес оглушительным плачем. Егоров через силу, резко дёрнул несгибаемую, белую руку ко рту малышки. Как будто поняв жест старика, малышка быстро перестала плакать и теперь с недоумением смотрела прямо в испуганные глаза Егорова. Скрип снега под большими колёсами в тот же миг смолк и к ужасу Егорова со стороны машины послышались голоса и хлопок закрывающейся двери. Они были довольно далеко и услышать, а уж тем более разобрать слова их было почти невозможно, поэтому старику приходилось ждать в неведенье. Он потянулся за винтовкой, но руки настолько окоченели, что он просто физически не мог её достать. В темноте пробился второй лучик света, он был ярче, и казалось, что он мечется по лесу сам, как солнечный зайчик. Сзади ствола, за которым они сидели, послышались быстрые шаги и через какое-то время справа от старика появился высокий немецкий солдат. Ослепительный свет ударил в глаза Егорову, заставив его лицо рефлекторно сморщиться, а глаза прищуриться. Егоров дрожал от холода, но тем не менее – драться он мог. Он сильнее прижал к себе кулёк с ребёнком и угрожающие зыркнул на немца. Немец, казалось, опешил от того факта, что ему надо стрелять в старика с ребёнком. Он оценивающе оглядел с презрением старика и его взгляд застыл на кульке в руках у Егорова. Его лицо скривилось, а рука, тянувшаяся к автомату за плечом, застыла на месте, и через какое-то время вернулась на свое место – на серой, грязной штанине. Его голубые глаза расширились, а под золотыми волосами проступил еле заметный пот. Он явно не хотел этого делать, всем своим видом он показывал, мол: «Да кто ты такой, чтоб умирать от моей руки?» или «Я серьёзно должен сражаться с этим слабаком?». - Ulrich, esist okay. EsschieneineKrähezu sein! (Ульрих, всё в порядке. Похоже, что это была ворона!), – резко вскричал немец и погасил фонарь. Зло зыркнув напоследок, немец повернулся и пошёл в сторону неугомонно ревущего двигателя. Старик посидел ещё какое-то время, ожидая – что же будет дальше. Хлопок закрывающейся двери, шум двигателя, резкий скрип колёс о снег – машина уезжала, а старик наконец ослабил хват. Через какое-то время звук совсем затих и тогда старик выглянул из-за ели, и не увидел ни света, ни странной машины.Он встал на ноги и, наконец, посмотрел на малышку. Её маленькие глазки метались от дерева к дереву, с каждым разом всё медленней и медленней – они закрывались, малышка снова засыпала. Вдоволь наглядевшись на чудо природы – ребёнка, он посильнее прижал его к себе и пошёл дальше, по до ужаса холодному снегу. Немного отдохнув, он подумал, что силы к нему вернулись почти полностью, но уже очень скоро понял, что это не так. Они шли и шли, не останавливаясь, но с каждым шагом замедляясь. Всё медленней и медленней… Казалось, что они уже почти дошли до конца этого проклятого леса, но старик просто не в силах был даже голову поднять, чтобы увидеть, что впереди него. Он представлял, как качает маленькую, рыженькую девочку, на почти таких же маленьких, деревянных качельках. Взмах… Девочка подлетала вверх, после чего также быстро опускалась вниз. Взмах… С каждым взмахом качели всё сильнее замедляли свои обороты, и девочка взлетала всё ниже и ниже. Взмах… Среди тьмы одинаковых ёлок показалось широкое, белое поле. Взмах… Старик, шатаясь, падает на колени в снег. Он стоял на возвышенности, а впереди него расстилалось огромное белоснежное поле, в середине которого виднелись огни деревушки. Взмах… Он дошёл, он сделал это! Взмах… Егоров медленно достает из кармана смятый, жёлтый кусок бумаги. Взмах… Письмо тихо вылетает из дрожащих рук и, плывя по ветру, улетает вдаль. Взмах… Слезы тихо летят по ветру и пустые качельки останавливаются. Старик из последних сил прижимает к себе ребёнка и, свернувшись калачиком, падает на смертельно-белый снег. Наутро проезжающие мимо советские солдаты придут на крики малышки и заберут её в деревню, а старик… Старика похоронили на этом самом месте и подписали: «Безымянный герой».