вечерний побег

Взгляд тяжелей горы, взвешенной на плечи, хочется щёлкнуть пальцем и стать невидимкой лишь бы не видеть в отражении глаз осуждающее ожидание, готовое прихлопнуть тебя, как мошку, при малейшем лишнем движении. Театр — это сотни взглядов, уставленных на сцену постановки, которые внимательно следят за каждым твоим вздохом. Бал никогда не был развлекательным мероприятием, это был самый настоящий театр. А главным актёром в нём Александру никогда не хотелось быть, но мог ли он выбирать? Очевидно, нет. При ярком освещении хрустальных люстр была видна каждая складка белой рубашки, каждое движение телом, каждое изменение. Санкт-Петербург на балах чувствовал себя так, будто его в свет абсолютно голым выставили и вот сейчас засмеют. Все мысли были только о том, чтобы превратиться в маленькую точку и не чувствовать кожей присутствие людей. Концертный зал Зимнего дворца постепенно наполнялся дамами в пёстрых платьях и господами в строгих фраках и мундирах. Не сводя улыбку с лица, Александр приветствовал почти каждого, время от времени разглядывая помещение, словно впервые видит. Зал был в строгих белых тонах, на стенах возвышались статуи античных муз, а люди в этом белом полотне были, как мазки краской. На улице май. Обычно в это время балы уже сводились к минимуму, однако сегодня был особый случай по приезде Иранского шаха. Через маленькие окна ближе к потолку проскакивали последние солнечные лучи этого дня. Главный гость уже прибывал, и дело оставалось только за речью императора, затем — торжественным объявлением начала бала. Серебряно-синий мундир как никогда заставлял чувствовать себя скованным, душил, и грудь вздымалась, дабы ухватиться воздухом, который крали другие; голоса перемешались в одну какофонию, и Саша даже не заметил, как речь закончилась, и оркестр начал играть музыку для вальса. В прострации он поспешил к выходу из зала, не слыша через гущу воды в ушах, писклявый голос неизвестно кого, который говорил о бестактности его действии. В саду дышать было легче. Каждая частичка воздуха, втягиваемая в лёгкие, будто бы состояла из пыльцы волшебной: тело оживало, и цветы цвели прямо на коже. Наслаждаясь уединением, Александр ещё стоял на лестничной площадке. Солнце уже село, зажигались фонари, сверчки пели, и слабый ветер щекотал лицо. Ни единой души. Прикрытые глаза от трепета подрагивали, всё потеряло свою тяжесть. Вот так стоять было одно удовольствие. Кончиками пальцев он потянул край лайковых перчаток, и, высвободившись, руки сами сжимались и разжимались. В какой-то момент сзади послышался шорох чужих ботинок, и, даже не успев насторожиться, Саша понял: Московский идёт. Такая походка была присуще только ему: шустрая, но в тоже время осторожная, будто кот, пробирающийся к мышке, и запах его, как колосья, перебил благоухание деревьев и свежескошенной травы. Наверняка, прискорбно, вернуть на бал отправили. Но, вопреки всем ожиданиям, Михаил просто подошёл и встал рядом плечом к плечу, так, чтобы они едва соприкасались. У Александра дыхание спёрло: страшное спокойствие и невесомая близость. Он ещё не привык к тому, что их отношения более-менее начали налаживаться — колких слов стало меньше, укоризненных взглядов тоже. Несмотря на то, что Саша не совсем понимал корень таких изменений, это не могло не радовать, ибо было больно получать такое в ответ слепому обожанию. — Зачем последовали за мной? — он наконец-то озвучил вопрос, крутившийся всё это время в голове. Боковым зрением Санкт-Петербург увидел, как Москва сначала свёл брови к переносице, потом улыбнулся краем губ. — Гельсингфорс не приехал. То, что друг его, с которым он впервые — и после этого всегда — вот так бесцеремонно ушёл с «театра», не приехал, Романов и сам прекрасно заметил, пока гостей встречал. Ответ Миши ему ничего не дал, только заставил еще больше задуматься. Улыбка непонятная, озорная, и ждёт ещё одного вопроса. — Я решил составить тебе компанию вместо него, — добавил через кое-какое время Москва, наклонив голову, осознавая, что запутал, мол, так уж и быть объясню. Кроме тихого «о», который проглотил гуляющий ветер, Саша ничего выдать не смог. Руки, держащие перчатки, вспотели, и нос дёрнулся от неожиданности такого заявления. Он украдкой взглянул на лицо собеседника, а тому хоть бы хны, стоит и лыбится по неизвестным причинам. Они продолжали так стоять на лестнице, находясь в комфортном молчании и навостряя уши только ради мелодии матушки природы. Застывший в этом моменте Питер испугался, когда Михаил подался вперёд и начал спускаться с лестницы. Тот повернулся и не высоко поднял руку, зовя: — Чего стоишь? Давай погуляем. Предложение звучало заманчиво, и кто он такой, чтобы отказывать? Перескакивая через одну ступень, Саша уже оказался рядом, и они не спеша начали шагать в левую сторону сада. От непривычности обстановки глаза разбегались по теням растений, по ногам и иногда нервно поглядывали на профиль Московского. У него выражение лица поменялось, и сейчас выглядел он задумчиво, губы были чуть сжаты, глаза глядели вверх. Молчать с Мишей было легко и уютно, молчать в принципе было уютно после шумного общества, но поговорить о чём-то хотелось безумно. Саша перебирал в голове разные варианты тем и начала беседы. Погода — слишком клишировано, тем более сейчас уже почти ночь. О политике даже думать не хотелось, а искусство — тоже сомнительное поле. — А вас не будут искать? Начинать всегда надо непринужденно. — Во-первых, перестань «выкать», я не сильно старше, — говорит Москва, при этом демонстративно закатывая глаза. — Во-вторых, меня не будут искать. Я ушёл, предупредив. Последнее предложение сказано было таким тоном, в котором читалось «и тебе стоило». На самом деле, Александр искренне удивлялся дипломатическим умениям Миши договариваться, уговаривать и обхитрять. У него были свои секреты и чары, которые отлично влияли на людей: те безоговорочно соглашались и делали всё, что Московский попросит. Санкт-Петербургу не хотелось признавать, что и он попал на хитрую уловку его магии. Если Миша попросит, он даром отдаст всё, что у него есть. Если улыбнётся ярко — выполнит всё, что прикажет. Если вот так ещё уйдёт с бала, который ему нравился, и в котором именно он должен был находиться, чтобы погулять, — Сашу больше никогда на приемах не увидят. — Мои навыки не так хороши, как у тебя, для такого, — отвечает Питер на те слова, при этом переходя на «ты», по его просьбе. — Да и не в том я положении. — В том. Я не понимаю: ты дорожишь этикетом и всей этой ерундой, при этом идёшь наперекор и напролом, но боишься встать и высказаться тем, кто сковывает тебя. Тут важный человек ты, и они обязаны учитываться с твоим мнением, — Михаил шипит и смотрит прямо, выдыхает и уже тише предыдущего говорит. — Не упускай шансы, когда можно набивать себе цену. Не всегда такое будет. Послевкусие странное. Это вовсе не то русло, в которое Александр хотел завести разговор. Точнее, он не ожидал, что Москва ответит, а если и ответит, то так серьёзно. Он часто давал советы подобного рода, и Саша в свою очередь бережно хранил эти знания, дабы воспользоваться ими, когда будет трудно. К нему стоило прислушаться, но факт того, что в эти слова он всегда вкладывал и свои переживания, льстило, и глупое сердце начинало биться чаще от мысли, что ему доверяют, а потом говорят, что он важный. Мысленно согласившись, Саша дальше не решился продолжать не самый приятный разговор. Они прогуливались уже в сопровождении долгой тишины. Уличные фонари освещали им путь, однако Санкт-Петербург всё равно немного подходил ближе, когда появлялись неосвещенные участки, теребил перчатки, слышав странные шорохи. И думал, что успешно скрывает свою нервозность. — Ты что темноты боишься? — вдруг Михаил посмотрел на него, нежно улыбнулся, — Не боись, ырка по садам не водится. — Кто? Москва звонко рассмеялся. Саша совершенно не понимал, что в его вопросе смешного. — Тварь из славянской мифологии, на людей вечером охотится, — повернув голову к Питеру, он смешно вытаращил глаза, — Вот такущие глаза и светятся. Если так тебе будет легче понять, чем-то он похож на вендиго. Москва легко усмехнувшись, погладил младшего по голове и отвернулся. А Саше легче не стало. Ну и зачем надо говорить об этом сейчас? Хоть и было познавательно, чтобы потом порыться в библиотеке о новой интересной теме. Впереди виднелась Нева, лучи взошедшей луны падали на воду и отдавали серебряным блеском. Величие захватывало дух, и они молча застыли на месте, где лучше всего было видно реку. — Иногда кажется, что город твой покрасивее Венеции будет. У Московского глаза волшебно светились и восторженно глядели на спокойную Неву, как будто места и реки прекраснее не видел, а Петербург знал, что видел, ведь сколько прекрасных мест в России есть и во всём мире, но на комплимент густо покраснел от ушей до шеи. Этим вечером происходило чудо, а иначе описать вот это всё невозможно: то, каким спокойным Миша был, его слова, его движения, он сам создавал магию и сам же восхищался, невольно заставляя других тоже. — А твой — моего. И ведь не ложь: Москва всегда был красивым, как город, так и само олицетворение. После ломающего душу пожара, грех было не признать, что он стал ещё краше, хотя казалось бы, куда ещё. Но боль от происходящего тогда сложно унять, сердце болело каждый раз вспоминая, состояние Михаила. Хорошо, что сейчас всё хорошо. Эмоции и переживания Миши было невозможно прочесть, но после слов Петербурга у него поднялись уголки губ — в душе стало тепло. — Знаешь, я всегда переживал, что вселенная не вечна, — с чего-то вдруг начал Москва, когда они уже шли обратно в сторону дворца, — Но потом я понял, что даже если тебя превратят в пыль, ничего из этой жизни бесследно не исчезнет. Как там говорилось даже в физике, — он забавно поднял бровь, вспоминая, физика ли это была, и что там говорилось, — Масса объекта никогда не меняется, учёные сжигали вещи, творили что в голову взбредёт, но никто не смог избавиться от этого полностью. — Да, так и говорилось. Я считаю, что даже если и всё когда-то закончится, это совсем не плохо, ведь будет началом чего-то другого, более прекрасного, как гусеница, породившая бабочку. Разглагольствовать на такие философические темы с Москвой было непривычно, но удивительно, даже зная, насколько он умён. Саша не мог предположить, что он так красиво может излагаться, и как специи в это, добавлять познания в науке. — И твоё верно. Они были всё ближе и ближе к изначальному местоположению, на самом деле, сад можно было обойти за минут пять, но такое чувство, что они гуляли вечность. Удивительно, как даже этого было недостаточно. — Кажется, бал уже заканчивается, нам пора возвращаться. Погрузившись в волшебство этого вечера, Саша совсем забыл о существовании внешнего мира, а сейчас казалось, как в Золушке, пробила полночь, магия иссякла, пора возвращаться в явь. Они шли не торопясь, оттягивая момент, но вечера, к сожалению, не вечны и вот уже виден фонтан, а дальше до входа рукой подать. Вдруг Миша подал голос: — В следующий раз надеюсь, бояться ты не будешь ни ырки, ни людей. Этот «следующий раз» был туфелькой, оставленной на лестнице. Вмиг оживший Александр последовал за Москвой, который уже успел оказаться у двери, с глупой улыбкой.