Выход — смерть

Подумай, как трудно

изменить себя самого, и ты поймёшь,

сколь ничтожны твои возможности

изменить других.

      Все три года беззаботных отношений Чимин тонул в любимых, родных глазах цвета корицы. Купался в море любви и ласки умелых и сильных рук, что так собственнически прижимали его за талию плотно к себе. Парень был настолько счастлив, что сам не верил своему счастью. Вечерние прогулки за ручку по берегу реки Ханган, нежные поцелуи, никому никогда не отдам. Свидания на крыше высотки под звёздным небом в сладких объятиях. Незабываемые ночи в стенах квартиры, где вдоль и поперек изучена каждая поверхность в огненных оргазмах. Чимин никогда не думал, что радость и звонкий смех в один миг могут превратиться в печаль и в слёзы. Но, увы, подобный кризис происходит во всех отношениях. И, наверное, глупо надеяться на то, что подобного можно избежать. Рано или поздно всему приходит конец, но в лучшем случае решить бы проблему совместно, дабы уберечь построенное годами. Но, к сожалению, это невозможно. Невозможно, когда одна сторона пытается наладить, а вторая даже особо не обращает на проблему внимания. Чимин не чувствует от любимого прежней заботы, чувств, переживаний и от этого на душе тошно. Он засыпает со слезами на глазах и мыслью о том, что всё наладится к утру и его крепко-крепко к себе прижмут. Но каждое утро везде чувствует мерзкий холод: холод в постели, в душе, в сердце, оно кроет толстым слоем льда, который вдобавок будто царапают когтями. И вместо того, чтобы таять от ласк, любви и тепла, Чимин чувствует, как что-то сжимает, душит, царапает, в себя как одеяло укутывает всё скопившееся и накапливающееся, не позволяет выйти наружу, плотно перехватывает дыхание, ломает крылья счастья, забирает любимого и его любовь.

Ты выглядишь как обычно, но ты стал кем-то другим.

      Чимин застрял в своих мыслях, которые преследуют его уже последние несколько месяцев, и не сразу замечает, как хлопнула входная дверь квартиры. Он невольно улыбается, снимая с себя фартук и откладывая его на стул, шагает в коридор, где слышит копошения любимого, который, наверно, пришел уставший с работы. — Привет, — парень подошёл к мужчине, кладя свои маленькие ладошки ему на шею. — Я очень скучал, Юни, — шепчет парень, встав на носочки, чтобы прильнуть к желанным губам, но вдруг останавливается, почувствовав холод и нотки алкоголя. — Чимин, я устал, перестань на мне виснуть, жарко, — раздражённо и как-то грубо пробасил Юнги, отчего улыбка младшего медленно сползла с лица, а в глазах появилась растерянность.       Раньше не проходило и дня, когда Юнги без сладких и пухлых губ своего парня жить не мог. Без его объятий чувствовал себя каким-то неполноценным. Чимин был его домом, его сокровищем, успокоением, умиротворением. Но сейчас…сейчас совсем непонятно.       Чимин, растерянно похлопав глазами и пару раз кивнув, натянул улыбку — Пойдем на кухню, — заботливо проговорил Чимин. — Я приготовил твой любимый суп, пуктяй, и персиковый пирог, пойдем кушать. — Я не голоден, поел на работе, — заверил мужчина. — Я устал, пойду спать.       А Чимин так и застыл, держа обеими руками тарелку и не смея развернуться лицом к дорогому сердцу человеку. Не смея показывать покатившуюся от обиды слезу по пухлой щеке к подбородку. И не было бы настолько обидно, если бы это было в первый раз. Но это повторяется изо дня в день. А на попытки поговорить, разъяснить, в чём проблема, заканчивается скандалом и громким хлопком входной двери и ещё одной трещиной на сердце Чимина.

Просто сразу это не понять:

Ты говоришь как обычно.

      Постаравшись успокоиться, Чимин убрался на кухне, терзая себя различными мыслями. Принял душ, и чистенький, распаренный и лохматый в одной белой футболке до бедер, лег рядом со спящим Юнги, обнимая того со спины и вжимаясь носом в лопатки, вдохнул любимый, родной запах, оставляя невесомый поцелуй.

      И тихим шепотом: пусть боль обернется неожиданным счастьем.

      Мы живем, собирая пазлы: старательно выкладываем элемент за элементом, чтобы составить картинку своего счастья. Правда, не всегда пазлы складываются в ту картинку, которую мы ожидаем увидеть. Если сложившаяся картинка нас не устраивает, у нас всегда есть два выхода — смириться и жить с тем, что вышло, или смешать все пазлы и начать выкладывать всё заново.

Но я слышу кого-то чужого,

И от этого становится тревожно.

***

      Чимин, нарядившись в новый наряд, купленный в бутике Gucci, крутится перед зеркалом. Парень тот еще шопоголик, вещи поднимают настроение и на время дают забыть о всяких проблемах. И теперь он, довольный собой, улыбается во все тридцать два и поглаживает на груди белоснежную рубашку с бантиком на воротнике и черные классические брюки, которые четко выделяют его упругую попу, перед которой никто не может устоять, даже сами девушки завидуют его фигуре, что уж говорить о мужчинах, которые пускают слюни и мечтают понежиться с этим телом, но, увы, только одним единственным рукам это дано, и Чимин как раз таки бежит на всех парах в гостевую комнату показать себя во всей красе и услышать родное: «Ты у меня красивее всех в этом мире, Чимин-и» — Юни, как тебе? Правда красиво? — растянув пухлые губы в улыбке, парень крутится перед любимым, показывая свой наряд со всех сторон. — Тебе нужно похудеть, ты стал толстым, — как гром среди ясного неба эхом прозвучали эти слова для Чимина.       На мгновение он даже застыл и переваривал услышанное, надеясь, что это так послышалось, но нет. Нет. Чимин будто в замедленной съёмке встречается с родными глазами, которые в упор смотрят на него с холодом, какой-то безразличностью. Прежде эти глаза искрились в каком-то ненормальном счастье, а сейчас…сейчас эти глаза принадлежат будто не Юнги, а совсем другому человеку, которого Чимин не знает. Его Юнги, любимый Юнги никогда бы такое не сказал, его Юнги всегда заставлял кушать и запрещал сидеть на всяких диетах, говорил бесконечное «люблю», целовал каждый участок тела, не переставая им наслаждаться. Это не его Юнги, не его любимый.

Ты был причиной каждого моего вдоха.

      Чимин будто не в этом мире: на ватных ногах топает в спальную комнату, на ходу снимая рубашку и открывая вид на бархатную кожу. В душе невыносимо жжет, будто раскалённая вулканическая масса медленно растекается по всему организму, по органам, а наружу выплёскивает не менее горячие соленые слёзы. — Куда собрался? Я разве говорил уходить? — рявкнул Юнги, засунув руки в карманы серых спортивок. — С каких пор ты обижаешься на правду? — продолжал мужчина, подходя со спины к маленькому человеку, который наспех сдирал с себя вещи. — Юнги, что с тобой? — полушепотом проговорил Чимин, разворачиваясь к мужчине и заглядывая в ледяные глаза. — Что случилось? Почему ты такой? Скажи, я что-то сделал не так? Где мой Юнги? Куда ты его спрятал? — ломаным голосом шептал Чимин. — Перестань плакать как девчонка, мне твои слезы поперек горла, — мужчина одним касанием задел ремень брюк на Чимине, резко подталкивая к себе. — Время идёт, Чимин-и, пора взрослеть, — до мурашек на коже шептал он на ухо ошеломлённого младшего.       Мужчина носом вёл по шелковой шее, оставляя дорожки мокрых поцелуев на пульсирующей венке. — Я не хочу, — Чимин глотнул болючий ком в горле, уворачивая моську в сторону, с протестом на продолжение.— Перестань, слышишь? — но Юнги продолжал, пробираясь ладонью в штаны и сминая аппетитные ягодицы. — Юнги, черт возьми, очнись! — прокричал Чимин, толкнув мужчину в грудь. — Ты ненормальный? Я не шлюха, чтобы брать меня силой. Ты становишься чудовищем, ты хуже чудовища, Юнги, не прикасайся ко мне! — Чимин маленькой ладошкой вытер с щек слезы, подбирая с пола рубашку и направляясь в сторону выхода, но не тут-то было. Его силой поволокли к кровати, и так же сильно кинули на матрас, нависая сверху и стоя между ног. — Заткнись, ты — моя шлюха! Был и будешь ей! — прорычал мужчина, срывая лишнюю одежду, без какой-либо подготовки и даже особо не заботясь о партнёре, Юнги резким толчком вошёл в теплое нутро, с которым когда-то обходился так бережно. Чимин от боли вскрикнул, схватившись за плечи мужчины и вонзая короткие ноготки в кожу. Больно, очень больно, но не так сильно, как сердцу. В него будто вонзили нож и крутят, крутят, не жалея, делают фарш, упиваются им, режут на куски. Но как бы не так, он любит, безумно любит, и терпит, кусая свои губы. Слезы бесшумно текут ручьем, но он не смеет противостоять любимым рукам к желанному телу. Если разум понимает и протестует, то сердце как раз таки наоборот — протягивает тело мужчины плотнее к себе.

Все наладится, обязательно наладится.

Всем, что у меня было.

      Парень лежит в теплой водице и трет себя мочалкой. Мысли прояснились: мозг осуждает, а сердце кровоточит. Чимин будто на повторе вспоминает, как его просто взяли и первый раз отодрали по-жёсткому, как последнюю потаскуху, а после оставили одного, как беззащитного щенка, хлопнув дверью. Чимин не помнит, как дополз до ванны, как заполнил ее водой, как залез в нее, — он не помнит ничего. Но он прекрасно помнит безжалостные действия любимого, в которых не было и намека на прежнюю любовь, как собственное тело его предало и отзывалось на касания грубых рук, что оставили синяки на теле. Помнит мерзкое «шлюха», что шептали ему на ухо, когда трахали в унизительной, как считает Чимин, позе «раком». Он никогда не любил эту позу, и Юнги знал, знал и использовал именно её. Слезы давно высохли, глаза стали стеклянными, будто потерявшие смысл, а может, так и есть? Смысл его жизни потихоньку угасает, как спичка.       Всё, о чем думаешь, не произойдёт. Говоришь: не упаду — упадёшь. Скажешь: не удивлюсь — удивишься. Можешь говорить: я хочу умереть, но все равно будешь жить. — Почему бы тебе его не оставить? Зачем мучать себя и его? — выпивая ром, проговорил Намджун. — Чимин хороший парень, Юнги, вряд ли ты найдешь такого. — Перестань мне втирать эту дичь, я не могу его просто взять и бросить, ты и сам это знаешь, — ответил мужчина, откинувшись на диванчик, и прикрыл глаза в кайфе.       Юнги и сам не понимает, что его держит, почему просто не отпустит. Какая-то невидимая, но крепкая нить не отпускает его, держит в цепи и приказывает быть рядом с пухленьким и жизнерадостным малышом. Все прожитые годы с младшим для Юнги были раем, но ощущение такое, будто его по ошибке наградили им, и сейчас демон, наконец найдя его, загнал к себе домой в законное его место. В один момент всё резко изменилось: начали бесить все эти мимишные штучки Чимина, начали бесить его поцелуи, что когда-то его спасали в плохой день после работы, бесит его смех, бесят любые движения — бесит абсолютно всё, что касается него. Спросите почему? Юнги пожмет плечами. Может, просто любовь ушла, завяли помидоры? А может он и вовсе не любил? А так, привязанность была? Но тогда что его по сей день держит? Неизвестно.

***

      Секунда за секундой, минута за минутой, день за днем, месяц за месяцем всё идет к чертовой матери. Вечная ругань, крики и разбитая посуда. Насилие и чужие ароматы духов. Рыдания до покраснения глаз и до боли в горле, попытки заглушить всхлипы в тихой ночи. И всё остаётся внутри. Ничего не забывается, не выветривается, не исчезает. Всё это поглощается и дальше оно где-то оседает внутри.       Это как будто бросаешь камень в море: сначала брызги, потом падает на дно. Вот так же вся жизнь лежит на дне, как осадок чего-то на дне кружки. И если ты человека впустил в свою жизнь, то он там и останется, оттуда нет выхода. Представим, что в душе мегаполис — целый город людей, которых ты так и не забыл, но обещал забыть. И иногда в голове проносятся неконтролируемые внезапные воспоминания, нечёткие силуэты этих людей, эмоции, которые испытал рядом с этими людьми. И от чего-то становится так тепло или наоборот грустно и больно.       Чимин до неузнаваемости изменился, что даже косметика не помогает скрыть опухшие глаза, а коже придать сияние. Отросшие блондинистые волосы, которые потеряли свой блеск. Взгляд пустой и в тоже время полный боли, как те самые океаны, про которые говорят в нашем случае — океан бесконечной боли. Покусанные, неровные губы под слоем блеска вынуждены улыбаться и врать друзьям, что всё отлично, всё хорошо. И вот, он стоит с бокалом в руках на дне рождении их общего с Юнги друга, Тэхёна. И как ни в чем не бывало улыбается Тэхёну, который светится ярче всех в объятиях любимого, ярче, чем звезды на небе. Визжит и виснет на шее Чонгука, а тот ему и не уступает, обнимает крепко и, не стесняясь, целует, кружит в танце и ни на минуту не отпускает.       Влюбленные.       Счастливые.       Беззаботные.       И особо никто не замечает притихшего юношу, всё внимание приковано к имениннику. Никто никогда не поймет его печали так, как переживет её он сам. Чимин давно перестал рассказывать друзьям, что с ним происходит. Да, они могли выслушать его, покивать, в чем-то даже понять, но всё равно не получал бы от них той реакции, которую ждал. Простой поддержки, без глупых сравнений и ничтожных советов вроде: «хочешь быть счастливым — будь им». Слова, слова, слова. А ведь на деле всё не складывается так просто. Знаете, на что это похоже? Как в детстве — крутишь, вертишь кубик Рубика, и вот, уже вроде получилось. Но нет: раз — и выскочит другой цвет. И тогда, бывает, хочется всё бросить.       Чимин разворачивается и по пути оглядывается по сторонам, ища свой источник одержимости. Он спотыкается из-за невнимательности, но благо удерживается на ногах и награждает незнакомца невинной улыбкой, прося прощение, и топает дальше до бордовых диванчиков, что стоят в середине комнаты. — Чимми, ты куда? — вдруг на встречу неожиданно появился старый знакомый Юну, который зачем-то нервно поглядывал назад. — Мне немного плохо. Ты не видел Юнги? — с наивным видом спросил Чимин, смотря на нервозность друга и немного хмурясь. — Он, — заломил пальцы, — Э… он в туалете. Да, в туалете, — улыбнулся парень, повторяя. — Спасибо, я пойду тогда, — проговорил Чимин и, особо не обращая внимания на дерганного друга, потопал быстро вперед, под отклик «Чимин, постой» но он не остановился, ему невыносимо плохо, будто душат. Может быть, это кажется, потому что здесь жарко, сигаретный дым гуляет туманом и смешанные разговоры давят на мозг.       Чимин проталкивается через толпу, пытаясь ровно держать стакан, чтобы не пролить содержимое на кого-нибудь. Пройдя сложный уровень, Чимин быстренько поправил одежду на ходу и, только подняв взгляд, почувствовал, как сердце, которое, кажется, и так держалось еле как, ушло в пятки, разбилось, словно стеклянный стакан, разбившийся о кафельный пол с довольно звонким грохотом, рассыпаясь на тысячи осколков, как и его сердце,       Тук-тук, тук-тук.       Мгновенная тишина в доме, внимание приковано только к двум людям. Никто не смеет нарушать эту нависшую мерзкую тишину.       Тук-тук, тук-тук.

Душу скребёт когтями,

Слезы лить перестали,

Теперь он из стали.

Все его чувства сегодня убиты

И как будто всё внутри разбито:

Душа его трупом полегла

      В его памяти он лежит рядом на кровати, а он дышит его запахом и по щеке гладит. Пусть лучше выйдет вон из головы, и может хватит выставлять чувства, сука, на продажу.       Чимин улыбается сквозь хлынувшие слезы и в отрицании вертит головой, смотрит в обожаемые глаза и смеётся, смеётся и переводит взгляд на девушку, что сидит у любимого на коленях, на его родном месте, где Юнги прижимал его к себе и целовал в макушку, когда он болел. Чимин знал, что ему изменяют, но видеть это своими глазами оказалось больнее. Происходящее невозможно описать словами, в сердце буря бушует и делает больно. Господи, кажется, что все люди, которые собрались на этом мероприятии, топчут его сердце толпой, не жалеют, прыгают на нем, танцуют, насмехаются. Насмехаются над сердцем, что любимый собственными руками вырвал и бросил в самую середину помещения, позволяя другим с ним так ужасно поступить. — Чимин, — встав с места позвал Юнги, медленно подходя к нему и смотря в его нездоровые блеском глаза и дикую улыбку, но тот, в свою очередь, отходит назад       Юнги пробирает страх, тело охватывает дрожь. Он не хотел, чтобы всё было именно так, он не был к этому готов. Он не думал, что Чимин воспримет это так нездорово. Смотря на эти губы в ненормальной улыбке, йокает: неприятно где-то в области груди. — Что Чимин? — улыбается младший и кусает губы, чтобы удержаться. — Чимин не правильно понял? Чимин тупой? Может, слепой? — звонко хохочет парень, закидывая голову назад. — Чимин, Чимин.       Он повторяет свое имя и разворачивается, уходя прочь из этого дома. Он выбирается на улицу и быстро дышит, но, чёрт возьми, не хватает воздуха. Его тошнит, весь алкогольный коктейль с желудочным соком выблевывает, рыдает сквозь ненормальный смех, дойти бы до дома.       Дойти бы до дома…       Тэхён выбежал на улицу, высматривая друга и испуганно оглядываясь по сторонам. Но с облегчением выдохнул, когда заметил отдаляющуюся фигуру. Он сел в машину и на ней быстро нагнал парнишку, умоляя сесть внутрь. Чимин был куклой. Он не реагировал на звуки вокруг себя, не разговаривал, но послушно выполнял просьбу. Тэхён не стал допрашивать и доставать: и так всё понятно. И как же, как же он не заметил эту бледность и эту разбитость друга? Он плохой друг.       Он боится оставлять одну эту вдребезги разбитую хрусталь, но как только они доехали до дома Чимина и поднялись на третий этаж, сам же Чимин перед носом друга закрыл дверь. Он словно мертвый топает в ванную, чтобы смыть с себя весь этот срам.       А лучше бы смыть себя.       Чимин наполнил ванную и прям в одежде лег в холодную воду, откидывая голову на бортик и прикрывая глаза.       Чимину хочется отдохнуть от себя. От страхов, мыслей, воспоминаний. Хочется выйти из своей больной головы. Ему просто катастрофически надоело общество, которое его окружает, устал убеждать себя и всех, что всё в порядке. Потому что, чёрт подери, давно уже ничего не в порядке.       В один прекрасный момент понимаешь, что сам всё выдумал. Нет у человека ни чувств к тебе, ни привязанности всё, что казалось бы было между вами двоими — всего лишь плод твоего разыгравшегося воображения, желаниe видеть нечто особенноe там, гдe его, в принципe, и нe могло быть. Просто привычка выдавать желаемое за действительное. И чтобы не совершать одни и те же ошибки миллионный раз, от этой дурной привычки следует избавляться.       В следующие часы Юнги, открыв входную дверь, окунается в темную пучину. В квартире абсолютно тихо. Топот его ног в этой тишине слышится слишком громко. Он не мог найти в себе силы вернуться раньше, он не знал, как смотреть в когда-то любимые глаза.       Он тихо шагает в спальную комнату, боясь разбудить Чимина, но видит лишь нетронутые простыни и холодный ласкающий ветер с балкона. Мужчина хмурится и оглядывает дом, и замечает, что только из ванной комнаты пробивается маленький луч света. Он облегчённо выдыхает с мыслями «он дома». Снимает с себя футболку и задевает случайно тумбочку, с которой падает белый лист.       Юнги, нахмурив лоб, берет в руки белый лист и пробегается глазами по строчкам.       «Я пишу тебе, чтобы наконец сказать, что ты можешь уйти. Не знаю, какой силой меня тянуло, что каждый раз, забывая о гордости, я протягивал тебе руку. Не знаю, почему я соглашался с дозволением любить себя, ибо это лишь убивало меня изнутри. Играя в «слабо, » я понимал, что становлюсь чудовищем. До последнего вздоха, до скрипа, до самой отвратительной боли, до изнеможения, до равнодушия. Я пишу тебе, чтобы наконец сказать, что согласен на проигрыш, я отпускаю тебя, ибо эта тонкая нить от сильных чувств до безразличия разорвана.

      Знаешь, Юнги, я устал. Я устал бороться за наши отношения и не получать отдачи с твоей стороны. Я ничего уже не чувствую: ни злости, ни боли, мне всё равно. Это как на качелях: я раскачиваюсь, а ты тормозишь ногами. Ты мне врёшь, унижаешь и разбиваешь моё сердце. Отпусти меня, не держи насильно я задыхаюсь от тебя. И забудь. Нет, не так. Помни про наше начало. Сейчас осколки нашей любви не спасти.       Нет, я ни в чем тебя не обвиняю. Это я сам придумал для себя розовые замки, поверил в то, чего по сути не было. Прости меня и прости за мою любовь. Клянусь, я не потревожу тебя никогда. Я хочу, чтобы ты был счастлив, если твое счастье не рядом со мной, так уж и быть, Юнги. Но только не лишай меня сказать тебе в последний раз:       Я люблю тебя, Мин Юнги.

Прощай.»

      Юнги, откинув лист, сорвался с места с колотящимся сердцем, с размаху открывая дверь и застывая на месте на мгновение. «— Я очень скучал, Юни. — Юни, как тебе? Правда красиво? — Я приготовил твой любимый суп, пуктяй, и персиковый пирог, пойдем кушать.» Звонкий до дури любимый смех. — Ты — моя шлюха!

Мы ценим, когда теряем.

      Гладкая поверхность воды, а под ней тело мальчика.       Его мальчика.       Его щекастого мальчика.       Ведь каждый убивает любимого… Кто-то убивает одним лишь взглядом, а кто-то словами подлыми. Трусы убивают одним лишь своим поцелуем, а храбрецы — поступками, что ранят, как кинжал. Одни убивают любимых ещё молодыми, другие — в старости, измучив. Кто-то душит руками любящими, а кто-то — исподтишка, скрываясь. Милосердный использует нож, ибо убитый ножом быстрее охладевает. Одни любят недостаточно, а другие слишком сильно. Кто-то продаёт любовь, а кто-то покупает её за деньги. Одни пускают слезы, убивая… А другие и глазом не моргают.       Ведь каждый убивает свою любовь. Но не каждый умирает из-за того, что убил.       Вдруг Юнги просыпается. Воздуха не хватает, сердце быстро бьётся, он оглядывается по сторонам и выдыхает. Какая дичь снится.

***

— Слушай, луна такая красивая, — было сказано, смотря на чёрное полотно, усыпанное звёздами и освещённое луной. Парень улыбался, делал всё, что хотел: целовал, обнимал, дурачился, кормил мороженым, смеялся. Чимин жил, жила его душа, он цвёл.       Чимин подошёл к парню, обнял его за шею и долго смотрел в глаза. Всматривался, тонул и вновь смотрел. Он видел новую вселенную, прекрасную, где есть только он и Юнги. Одни в целом мире, и никто не посмотрит на Юнги, только он сможет это делать, только он сможет его трогать. Юнги будет только его. Любить только его, смотреть только на него, целоваться только с ним. Юнги будет только его, ничей больше. «Я — это ты, а ты — это я» — он так говорил.       Мин прижался так крепко, словно Чимин его мир и его пытаются отнять. Он стоял бы так вечность, а это долго. Он бы навсегда стал его. Чимин нежно его поцеловал. Он жмурился, облизывал губы, сбито дышал, чувствуя, как сердце распирает грудную клетку. Он углубил поцелуй, вешаясь на бойфренда, и руки сразу же подхватили его, прижав ближе к себе и своему сердцу. Улыбка коснулась губ, его образ выглядел мечтательно и счастливо.       В этот момент их тела пронзает резкая боль. Чимин дёрнулся навстречу Юнги, плакал и продолжал целовать обнимая ещё крепче. Их последний момент они проведут вместе, крепко прижавшись друг к другу. И умерли они в один день. Правда, свадьбы не было, но ничего, Чимину и так нравится. — Потерпи, дорогой, ещё немного и нас ничего не разделит.       Два тела упали в объятиях друг друга. Один с улыбкой, другой с шоком. Они лежали в обнимку под звёздным небом и сакурой в собственных лужах крови. Вокруг были рассыпаны лепестки сакуры и красных роз. Их тела насквозь пронзила катана. Чимин хотел умереть особенно, чтобы запомнил весь мир. Чтобы про их любовь, пусть и одностороннюю, но знали все. Никто же не узнает что Юнги ему изменял. Слухи вряд ли воспримутся за правду. — Я люблю тебя, — шёпотом.

Но удача ни разу не улыбнулась мне,

Вечно пронзая насквозь

      В момент боли Юнги понял, что вот она, смерть. Сила бумеранга настигла и его. Воздух резко выбило из груди. Он хотел отстраниться, но Чимин так близко прижался, что он передумал. В последний момент последний вздох, последний взмах ресниц — именно тогда Юнги понял, что Чимин всё знал. Знал и отомстил. Видимо, понял, что сам без него не выживет и решил подстроить смерть. Вот он, вкус мести. Такой горький, как боль, которую они испытали.       Про них и правда долго и много говорили. Глупые девушки восхищались их смертью, не зная всей правды.       Это жутко, но красиво. Именно так хотел Чимин. Когда всё утихло, на форуме вновь начали обсуждать сие событие, заметив деталь. Надпись на катане:

Любовь — страдания, безлюбие — смерть.

Подумай, как трудно

изменить себя самого, и пойми

что единственный выход — это смерть.