Ты - мой любимый

"Я должен что-то вспомнить…" Эта мысль преследовала Ёжика постоянно и неотрывно, словно собственная тень. Юноша вернулся в Ромашковую долину месяц спустя; его прооперировали сразу при поступлении, затем наступил послеоперационный период. Поскольку за это время он показал неплохую динамику, для окончательного выздоровления его отпустили домой. Теперь, чтобы восстановить свою память, его ожидал долгий путь реабилитации. И не сказать, что это давалось ему легко. Чего только стоил тот период, когда Ёжик пытался заново запомнить имена друзей! Когда кто-то из них приходил его навестить, юноша старался, напрягал память, но в конце концов переводил тоскливый взгляд на групповое фото, где все они были подписаны, после чего мог правильно назвать имя и поздороваться. Ёжика старались не оставлять в одиночестве, полагая, что частое общение может ему помочь как можно скорее вернуться в прежнее русло. Совунья так вообще готова была дежурить сутками, но слава Богу, такой роскоши ей не позволял собственный возраст. Лосяш таскал с собой записи Ёжика по его научной работе, но память об изученном возвращалась так же медленно, как и все остальные воспоминания. Крош бродил с ним по всей Ромашковой долине, без умолку рассказывая ему все истории, связанные с каким бы то ни было местом. Но все маршруты также мало чем помогали. Лишь у моря Ёжик надолго замирал, упираясь взглядом в самолёт у причала, ангар и круглый дом. Стоял долго, силясь вспомнить, почему ноги неизменно приводят его сюда. И ноги ли? В такие моменты Крош молчал - он не знал, что тут можно сказать. Молчал не он один. Всё, что прямо или косвенно касалось Пина, приводило к неловкому молчанию всех жителей. Пин приходил к Ёжику. И очень быстро понял, что делать это ему нужно как можно реже. Конечно, его любимый ничего не помнил, и любые его посягательства могли бы только вызвать недоумение и даже напугать. А механик очень боялся не сдержаться. Он сильно, просто неимоверно тосковал по Ёжику. И спасти его могла только работа, где он и проводил почти всё своё время.

***

Ёжик часто, когда не спал, разглядывал стены дома. Там, где обычно висели фотографии и картины, обои на опустевших местах хранили отметины. Словно там раньше что-то было. Не понимая, почему, но на стенах не хватало чего-то важного. Ёжик поморщился, сосредотачиваясь на воспоминаниях, но не усердствуя. Совунья запретила ему слишком напрягать голову, ибо это часто приводило к нервным тикам и носовым кровотечениям. Он вдыхал запах обоев, касался отметин, прижимался лбом, но это не помогало - то что могло дать хоть какую-то подсказку, исчезло. Иногда Ёжик уходил из дома засветло, не дожидаясь, пока кто-то из друзей нагрянет в гости. Нет, он не сердился на них, наоборот, был очень благодарен…но всё же довольно часто они мешали ему побыть в тишине и сосредоточиться. Сегодня он тоже вышел рано и, как всегда, пришёл к морю. На одно и то же место - песчаную дюну, с которой открывался неплохой вид. На море, причал… да, и на самолёт, ангар и круглый дом. Этот вид вызывал непонятную боль и тоску. Его так тянуло сюда, будто тащило невидимым канатом… этому должна быть причина, но Ёжик не помнил, хоть убей! Он начал шаг за шагом осторожно спускаться, пока не дошёл до дверей ангара. Створка открылась с тихим скрежетом, являя царящий внутри полумрак. Лишь в дальней части ангара горел свет и Ёжик двинулся к нему, стараясь ничего не задеть. Механик сидел за рабочим столом, внося пометки в чертежи; юноша безмолвно и неотрывно наблюдал за ним. Вид его сосредоточенной, неустанно трудящейся круглой спины… вызывал… нежность. Когда Пин обернулся, то увидел протянутую к нему лапу, дрожащую крупной дрожью. Он тотчас поднялся, приблизился и бережно обхватил её крыльями, пытаясь успокоить. Они смотрели друг на друга, лицо Ёжика напряглось и чуть подергивалось слева, пока наконец он не выдавил из себя: - Пин?... Механик утвердительно кивнул. Его не пугал вид Ёжика, даже в тот миг, когда они вновь встретились после его отсутствия. Для операции Ёжику срезали иглы и они ещё не отросли, чтобы скрыть шрам, навсегда оставшийся на голове. Пин боролся с желанием обласкать его, поцеловать эту отметину и, видимо, это не осталось незамеченным, ибо любимый, вглядываясь в его синие глаза, дрогнувшим голосом спросил: - Почему тебе больно? Пин вздрогнул - вопрос застиг его врасплох. Что он должен ответить? Когда-то им двоим даже слов не требовалось, чтобы прочесть чувства друг друга… Ёжик, видя в чужих глазах смесь из боли, тоски и нежности почувствовал, что глазам стало горячо и больно. Он уже видел похожий взгляд - дома, в собственном зеркале. Эти боль и тоска были отражением его собственных чувств. - И… почему так больно мне?... Глаза напротив заблестели непролитыми слезами и Ёжик, не в силах держаться, сжался и зашёлся в судорожном рыдании: - Что я должен вспомнить?! Это было выше его сил. Пин, стиснув челюсти, осторожно прижал плачущего Ёжика к себе и закрыл влажные глаза. Если бы только он мог… Когда Ёжика увезли, спустя некоторое время Пин пришёл в его дом и обнаружил, что там не хватало некоторых вещей. Кто-то забрал всё то, что подтверждало их связь. Теперь у него не было ничего, что могло напомнить Ёжику об их отношениях. А простыми словами тут никак не обойтись… У этой сцены был свидетель, пожелавший остаться незамеченным. Кто бы что не говорил о Кар Карыче, он постоянно находился в нужном месте в нужное время. Потому и знал немного больше, чем другие. То, что ему открылось, тронуло сердце старого ворона. - Мы ничего не должны ему рассказывать! Я тогда ещё говорила, что отношения эти ничем хорошим не кончатся! - Вот именно! - яро поддакивал Совунье Бараш. - Он сможет начать нормальную жизнь с чистого листа! - Так нельзя! Нужно всё рассказать Ёжику, чтобы он вспомнил! - старался перекричать их Крош. - Лосяш, скажи ты им! - Согласен с Крошем. Я против того, чтобы разрушать отношения. - Карыч, а ты что думаешь? Кар Карыч, находясь в эпицентре событий, что развернулись в тайне под покровом ночи в доме Совуньи, не торопился с ответом, попивая горячий чай. - Поскольку мнение присутствующих здесь разделилось поровну, - проговорил наконец он, - а Нюша и Копатыч по тем или иным соображениям решили остаться в стороне, я предлагаю компромиссное решение, которое устроит всех. Мы не станем упоминать при Ёжике их с Пином отношения, но если он сам о них вспомнит, то и препятствовать им не станем. Все согласны с этим? Никто не остался доволен этим, но компромисс он на то и нужен. У старости всё же есть плюсы. Жизненный опыт позволяет многое переосмыслить, в основном то, к чему раньше относился консервативно. Потому поздним вечером, когда Пин открыл на стук дверь, то обнаружил на пороге Карыча с коробкой в крыльях. - Отдай, пожалуйста, это Ёжику, когда придёт время. Приоткрыв коробку и мельком взглянув на содержимое, Пин с горечью сказал: - У вас не быйт права. Отнимайт у него часть жизни. Карыч тяжело вздохнул. - Мы всегда его оберегали, с самого детства. Ты, как никто другой, можешь понять как дорог ребёнок, которого вырастил. Но я вижу, что Ёжик страдает и даже отсутствие памяти не приносит ему облегчения. Мы хотим, чтобы он был счастлив. Я помогу ему. - Но как же… - И с Совуньей тоже поговорю. Она поймёт. Карыч примирительно похлопал Пина по плечу, повернулся и неторопливо направился прочь. Пока ворон не отошёл далеко, механик спросил: - Почему ты передумайт? Тот остановился и, не оборачиваясь, ответил: - Я давно уже живу…и понял, что у любви нет разновидности. Есть просто любовь, одна для всех. Вскоре Карыч исчез в темноте и Пин мог вернуться к себе, плотно закрыв дверь. Небольшим усилием воли он заставил себя убрать коробку на полку, пока не разбирая её. В отличие от любимого, его память была свежа как никогда и новая порция боли ему сейчас ни к чему.

***

- Слушай мой голос, только мой голос. Твои веки тяжелеют. Я досчитаю до одного и ты закроешь глаза: три… два… один. Глаза Ёжика легко закрылись и Карыч продолжил: - Ты медленно спускаешься вниз по ступеням… ниже и ниже… с каждым шагом всё вокруг тебя меняется… ты оказался на новом месте. Опиши мне его, Ёжик. - Я… в тумане. Он очень густой, ничего не разглядеть… - Это не страшно. Мы отправимся к началу.