Lonely

      Ливень хлестал из чëрных облаков, отбивая дробь по крышам и асфальту. В такую погоду все сидят дома, пьют чай, а если и оказываются на улице, то поспешно несутся в помещение. Только не Себастьян. Он брëл по заводскому району, минуя «язычок от молнии» и «личинку от замка», противный костюм стал тяжëлым и насквозь промок, волосы прилипли к лицу, лужи чавкали под ногами, а скрипка в футляре казалась непосильной ношей. Иногда Глэм останавливаться и глядел в землю, думая о том, может просто упасть здесь в грязь, закрыть глаза, да и сдохнуть где-нибудь в тëмном переулке от холода. Но чувство свободы легонько подталкивало его со спины, не как это делал отец — жëстко и больно пихал —, а аккуратно и заботливо гладило, заставляя переставлять ватные ноги в сторону дома единственного друга, спотыкаясь каждые пару минут. Путь до дома Чеса казался раз в десять длиннее, чем был до этого, но как только в поле зрения показался «ключ от банки», Глэм пошëл быстрее. Наконец заветное спасение, ещë бы набраться достаточно смелости, чтоб постучать в дверь маленького трейлера. Себастьян остановился. Сын богатого и строгого потомственного музыканта Густава Швагенвагенса сейчас стоит промокший в потрëпанном дорогом костюме непонятно где и ищет место для ночлега. Наверно и правда жалкое зрелище. Он смаргивает слëзы и, сделав глубокий вздох, три раза стучит в дверь, опустив голову.       Открывают не сразу, скорее всего потому что мать Чеса спит, а сам он сначала не услышал, но на пороге он всë-таки появляется с недовольным лицом, мол, кого в такую погоду притащило, но тут же меняется. — Ëпт твою через коромысло, Глэм, ты чë? Забыл чë-то? Глэм даже не поднимает головы. — Привет, Чес... я... можно я переночую у тебя? Чеснок сразу понимает, что случилось что-то непоправимое, поэтому поспешно открывает дверь ещë шире. — Конечно, заходи скорей. Себастьян заходит в трейлер. Тут тепло, играет музыка из телевизора, свет от лампочек отдаëт желтизной, а под ногами мягкий ковëр. Его мотает из стороны в сторону, пока он пытается дойти до комнаты, ставшей в несколько раз тяжелее скрипка явно перевешивает. Шатен поспешно идëт за ним, чтобы подхватить если что. — Давай, снимай с себя это, — Чеснок кивает в сторону блондина, выделяя последнее слово, — Я пока найду тебе полотенце и сухую одежду. — Спасибо..., — слабо кивает Себастьян и ледяными руками расстëгивает пуговицы уже надоевшего пиджака, всë получается настолько заторможенно, что ему хочется беситься, рвать и метать, но нет сил и на это. Чес мимолëтно оценивает состояние друга и тяжело вздыхает, решаясь пока оставить его одного. — Ты, это, ну, я типа не буду тебя стеснять, пойду чай тебе сделаю, ты только не помри тут ладно? Глэм поднимает взгляд и ухмыляется в ответ шатену, когда тот скрывается в коридоре, захлопывая за собой дверь. Пока парень снимал с себя одежду, на него нахлынуло странное чувство лëгкости и безнаказанности. В доме отца он будто был посреди океана в шторм, его кидало от одной тëмной волны неудач в другую, негде было найти спасения и глотнуть воздуха, главное было хотя бы остаться на плаву, а здесь будто все звуки утихли, появился штиль и песок под ногами. Глэм пытался высушить спутавшиеся волосы полотенцем и чувствовал удивительную пустоту внутри и снаружи, даже одежда теперь не давит, на нëм ведь просто белая футболка и синие джинсы. Из транса его вывел Чеснок, сунувший в руки чашку горячего чая. — Чего как неродной? Присаживайся на кровать, — Себастьян послушно приземлился на край, — Ну давай, колись, чего у тебя случилось? Блондин крепче сжал в руках чашку, чтобы согреть руки и сделал глоток, показаашийся обжигающим. — Он нашëл мой тайник, мой макет, мой дневник и прочитал его от корки до корки, я уверен, допросил мою сестру и заставил... выбирать, — голос Себастьяна дрогнул, он снова склонил голову, прядь волос упала на лоб. — Воу, воу, воу, чувак, — Чес тут же подскочил с места, — Не переживай ты так, а то я тоже расплачусь, — он положил руку на плечо блондина, — Всë позади, я тебя в обиду не дам. — Чес... я.. он нашëл твою пластику! Как я еë тебе теперь верну?! — у парня сорвался голос, слëзы текли по щекам. На самом деле он даже не знал, от чего плакал, хотя избавился от груза на душе. — Да хуй с ней с этой пластинкой! Глэм шмыгнул носом и вытер слëзы рукой, на которой еле держались помятые и влажные после дождя бинты, кое-где проступали алые пятна. — Ты вообще как себя чувствуешь? — Терпимо. «Боже, я вру. Омерзительно.» Дурацкий ответ на самом деле. — Чë за хрень у тебя с рукой? — Чес потянулся к запястью блондина, но тот моментально одëрнулся, подняв голубые глаза, — Да успокойся ты, я просто посмотрю и помогу, если надо. Ты же мне веришь? Себастьян расслабил плечи и стал аккуратно снимать прилипшие кое-где бинты, грязные и уже давно не стерильные.       Зрелище испещрëнного шрамами запястья заставило Чеснока прекратить ненадолго дышать. Кожа была всех цветов, только не телесного: розовая, фиолетовая, синяя, жëлтая. Бугорки от ран, покрывшихся багровой корочкой, не оставляли ни единого ровного места, собственно, рука и была как одна большая пульсирующая рана. На ней, казалось, можно рассмотреть все этапы жизни Швагенвагенса, тут вам и глубокие царапины, и широкие, и узкие, уже давно зажившие, и сделанные будто вчера, и синяки, и ссадины. — Блять... Ты зачем это сделал? Себастьян усмехнулся, заставив шатена не на шутку занервничать. — Это не я, это отец меня так воспитывал, — с каждым днëм становилось всë неприятнее звать Густава своим отцом, хоть он таковым и является, но каждый раз от этого слова появлялся тошнотворный привкус во рту. Каждый раз, когда его запястье кровоточило, Себастьяну просто выдавали бинт, как в какой-то колонии(хотя он мало чем отличалась от жизни в доме отца). Но Чес аккуратно и без лишнего трëпа обрабатывал каждую царапину, так усердно бинтовал, ещë усерднее перед этим искал аптечку по всему дому. Глэм чувствовал приятное чувство заботы. Неужели теперь всë заживëт и старые раны перестанут открываться? — Ну вот, будешь как новенький, — шатен оценивающе взглянул на результат своих трудов. — Спасибо, Чес, я надеюсь, я тебя не очень сильно нагруж- — Даже думать не смей! Ты меня никогда не нагружаешь, — он присел рядом с другом и ободряюще похлопал по плечу.       Глэм прокручивал события сегодняшнего насыщенного дня, пожалуй, даже чересчур насыщенного. Он выступил на своëм первом концерте, получил море аваций и новых эмоций, понял, где его место. Затем ушëл от семьи, от тирании отца, оставив дома все дорогие ему вещи: блокнот, пластинку, копию города.       Перед глазами стояла коробка с макетом, разбитым, лежащим по частям в мусорке, весь его маленький мир сейчас валялся хламом в мусорном ведре, мир, который он собирал по кусочкам так кропотливо и долго. Глэм ехал в такси, в ушах звенело, что даже не слышно мотора автомобиля, как будто он снова запуганный ребëнок с ранами на сердце, ему снова шестнадцать, он снова стоит под проливным дождëм со скрипкой, снова слышит позади крики отца и оставлят позади то, что Густав назвал семьëй. — Глэм? — от мыслей его выдернул нежный голос жены. — Да, Вики? — по обыкновению отвечает блондин. — Так что там в коробке? — голос рыжеволосой, кажется, был с ноткой тревожности. — Всë моë детство, Вики, — Глэм вздыхает полной грудью — Всë моë детство.