Дождик

Первая капля падает на пол, нарушая стоявшую в храме тишину. Этот звук позволяет разогнать мертвенное безмолвие ночи. Но никто не обращает на него внимания. Вторая, третья… В скором времени одинокие капли начинают сливаться в монотонное течение, готовое затопить весь храм, не давая возможности отступить. Это даже успокаивает. Тихая боль самая жестокая. Никаких истерик, никаких слез. Просто молчание. Снаружи и внутри. Ведь уже просто ничего не хочешь говорить, ничего не хочешь чувствовать. Видно, слишком сильно переживал раньше. Может быть и стоило попробовать кричать, надрывая глотку, чтобы сами небеса содрогнулись от ужаса, поселившегося в душе ничтожного… Бога? Или же уже простого смертного? Это не имеет значения. Все равно небеса глухи. В горле ком, а на душе пустота, ведь уже всё позади, всё решено. Блеклые лучи проникают через маленькое оконце, но даже они неспособны разогнать скопившуюся внутри тьму. Ноги подгибаются, и ты непроизвольно падаешь на колени. Руки начинают неметь. Темнота, одна темнота. Говорят, перед смертью проносится вся жизнь перед глазами. Возможно это и правда, но точно ясно одно, что ты начинаешь осознавать всю никчёмность своей жизни после того, как всё потерял. Глаза пусты, сердце почти не бьётся. Ты не существуешь. Ты сон, иллюзия, ты дух собственного прошлого. Густой запах заполняет с трудом вздымающуюся грудь. Уже не больно, давно не больно, но в груди всё равно тяжесть, а в руках жгучий холод, медленно растекающийся по всему телу. Одинокая свеча на краю алтаря уже давно выплакала все свои слезы, её свет больше не греет. Но он и не нужен, ведь маленький белый цветок, сияет ярче, чем полная луна на небе. Он, как путеводная звезда, манит к себе, напоминая детскую восторженную, немного кривую, но не менее прекрасную улыбку возлюбленного, направленную только на него, на своё личное божество. Руки сами тянутся вперёд, обнимая крепкую грудь, в которой уже привычно не бьётся сердце. Поцелуй в макушку и слова любви заставляют ещё сильнее прижаться, пряча своё алеющее лицо в таком же алом одеянии. Холод от рук на спине умиротворяет, а голос любимого, в котором чувствуется лёгкий смех, даёт уверенность в себе, в будущем, которое, к сожалению, так и не наступило. Теперь холод противен, да и руки больше не сдвинутся с места, нет сил, но даже если и были, не хотелось бы пачкать этот чистый цветок багряными разводами. Слишком прекрасен, слишком невинен. Тело бесшумно прислоняется к алтарю для подношений. Некогда белые одежды превратились в кровавые тряпки. И всё же они радуют глаз даже больше, ведь это его цвет. Голова бесшумно опускается рядом с цветком, взгляд устремлен точно на него. Хочется улыбнуться, но удаётся лишь немного приподнять уголки уже белых губ, сквозь которые слышится тихое: — Сань Лан… Сердце ломит от невысказанных слов, перекрывая выход чувствам, боль от которых дарит несравнимое наслаждение. Благодаря этим бушевавшим внутри жгучим эмоциям всё ещё чувствуешь себя живым, не лишенным смысла. Они служат воспоминанием о далёком прошлом. О далёком безнадёжно удушающем прошлом, которое всё же не хотелось забывать. — Гэгэ, поженимся? — … Се Лянь растерялся: — А…? Глаза застилает невидимая пелена. Воспоминания больно врезаются в голову, и слёзы, которых так давно не было, начинают медленно стекать по мертвенно бледному улыбающемуся лицу. — Гэгэ, я очень рад, что заставил тебя улыбнуться, но… неужели это правда настолько смешно? Се Лянь, держась за живот, ответил: — Конечно! С тех пор как я с тобой познакомился, заметил, что радость — это настолько просто, ха-ха-ха-ха-ха… — Ха… ха-ха… — послышался надрывистый смех в ночной тишине храма. Неровные звуки капель уже слились со стенами, пропитали некогда стоявший аромат благовоний вязким запахом безысходности. Туман несбывшихся надежд обволакивает разум чёрной дымкой, без возможности выбраться. Что он наделал? Почему всё до этого дошло? Ради него он должен был продержаться, не дать этой липкой тьме, пустить корни в его сердце. Должен был сдержаться, должен был дождаться… Кап-кап… Мысли путаются в совершенно противоположных направлениях. До такой степени переругивались и быстро сменялись в нем чувства и ощущения. Кап-кап… Глаза больше не видят перед собой цветка. Больше нет даже единственного источника света в этом неотступном мраке. Лишь в ушах нарастает до боли знакомый звук колокольчиков. Кап-кап… Сознание постепенно отключается, не в силах противиться сладкой неге, что ждёт его там, за чертой. Дыхание становится ненужным. Кап-кап… В последний самый короткий миг приходит осознание неправильности всего происходящего. Это вдруг начинает казаться нереальным, странным. Разве он может умереть? Хочется пошевелиться, но тело словно уже окоченело, лишь приближающийся звон колокольчиков был до сих пор слышен. — Гэгэ? Губы раскрываются для ответа, но так ничего и не произносится. — Гэгэ! Гэгэ, что с тобой?! Хочется кричать, но воздуха больше нет. Стоит сделать лишь шаг и со всем будет покончено. Одним толчком раскрывается дверь в храм, слетая с петель. Свежий воздух разгоняет витающую внутри тьму. Колокольчики становятся громче. — Гэгэ, гэгэ… Се Лянь, прошу, открой глаза. Я с тобой, я рядом… Звук колокольчиков резко обрывается. Время упущено. Больше не слышно стука сердца. Больше ничего не было слышно. Ни звука… Ничего… Не в силах терпеть этот кошмар хочется поскорее уснуть, навсегда. Или скорее наоборот... Проснуться? *** — Сань Лан! — выкрикивает Се Лянь, резко садясь на циновку. Живительный воздух неприятно обжигает горло, а сердце заходится в безумном стуке, стремясь переломить грудную клетку. В ушах шум, и лишь где-то вдалеке слышится ритмичный звук дождя под потрясающие небеса раскаты грома. Всё тело трясёт как от лихорадки. На лице дорожки бесконтрольных слёз, что вымывают всю боль и все страхи из израненной души небожителя. Некоторое время спустя сердце успокаивается, мысли приходят в некий порядок, и только тогда Се Лянь замечает нежные, но уверенные поглаживания по спине, расслабляющие напряжённые мышцы, поцелуи, не упускающие и миллиметра кожи лица принца. Когда зрение наконец фокусируется на демоне перед собой, Се Лянь хрипло спрашивает: — Как… как долго я не мог проснуться? Хуа Чэн, до этого не прекращавший ласкать лицо небожителя, слегка отпрянул, положив руки тому на плечи, разминая их. — Всё хорошо, гэгэ, это уже неважно, — мягко улыбается демон, вновь целуя своего принца в лоб. — Ты наверняка хочешь воды, — вставая произносит Хуа Чэн, — я тебе… — Нет! — слишком резко перебивает Се Лянь, хватаясь онемевшими руками за ночную рубашку мужа. Подобная бурная реакция смущает его, но он ничего не может поделать со своими ещё не успокоившимися эмоциями. — Кхм, то есть… — слегка ослабляет хватку принц, — давай просто полежим, хорошо? Ещё слишком рано вставать, да и ничего не хочется в общем-то… Отголоски сна всё ещё преследуют его. Тело и разум до сих пор приходят в порядок, потому всего одна мысль о том, что Сань Лан может куда-то уйти, приводит его в нестерпимый ужас. Взгляд невольно опускается на запястья. Хуа Чэн, всё время неотрывно следящий за своим мужем, на мгновение мрачнеет — в его глазе проскакивает боль. Но через пару секунд всё также мягко улыбается, даря небожителю свою самую искреннюю любовь. Его голос звучит спокойно, но только Се Лянь знает, настоящую цену этому спокойствию. — Как скажете, Ваше Высочество, — ласково произносит Князь демонов. Он проводит рукой по растрепанным волосам мужа, заправляя те за ухо, и мягко укладывает принца себе на грудь, накрывая обоих одеялом. Нежные касания пальцев неспешно проходят путь от кончика головы до поясницы и обратно. Огибая каждый позвонок, пропуская пряди волос, позволяя расслабиться под незамысловатыми движениями. Разнеженный Се Лянь утыкается носом в шею мужа, вдыхая родной запах, способный разогнать даже самые страшные кошмары. Порой реальность пугает, но ещё сильнее страшат сны, которые легко можно спутать с действительностью. Те, кто хранит в себе множество страхов или, может, один единственный, но очень сильный, переживают нечто подобное. Хуже всего, если ты не можешь их контролировать, тогда только и остаётся, что тонуть в глубоком омуте. К сожалению, Се Лянь один из таких. Тот год, что ему пришлось ждать возвращения своего возлюбленного, был самым болезненным за последние восемьсот лет. Уже очень давно его и так истерзанное сердце не беспокоилось столь сильно. Месяц был нестерпимой мукой, а полгода — вечностью. Иногда принцу казалось, что он не сможет, не выдержит, сломается… Особенно в такие мрачные дождливые дни, когда никто не мог согреть его одинокую душу. Теперь же Сань Лан рядом и, казалось бы, всё хорошо, но прошлое неотступно следует за ним, подкидывая всё новые варианты событий, приходящих к единому исходу - Се Лянь умирал, так и не дождавшись. Неспешные касания успокаивают как и самого Бога, так и Князя демонов. Хуа Чэн старается не показывать свою тревогу, понимая, что от неё его мужу будет ещё тяжелее. Хотя вряд ли она укроется от зоркого глаза небожителя. Стараясь не нарушать хрупкое спокойствие, Хуа Чэн не задаёт вопросов. Возможно, если утром он спросит у принца о его снах, то как всегда получит лишь неловкую улыбку и слова: "Всё хорошо, Сань Лан". Но даже из таких обрывистых: прошу вернись… как больно… Сань Лан! — складывается общая картина. От этого сердце, много лет не чувствующее боли, встревоженно сжимается. Демон обязательно поможет ему, если нужно, перевернёт небеса, только бы его личное солнце всё также ярко светило. Но это позже, а пока Хуа Чэн может лишь крепко прижимать к себе, нашёптывая на ушко слова любви, с удовольствием наблюдая, как то краснеет.