Инцест

CHERNOBURKV - POCHEMU

Craspore & Chernoburkv - Небоскрёбы

Woodkid - The Golden Age

plenka - No

Woodkid - I Love You

Под глухие удары мутных капель о пожелтевший кафель, местами расцветавший пятнами чугуна, металлически прохрустела ручка, и из распахнувшейся тьмы выкатилось сгорбленное подрагивающее тело, одетое в густой обжигающий пар и мокрые тёмные локоны, обмотанное кое-как непонятного цвета грубым полотенцем, царапающим распаренную воспалённую кожу. Отпустив раскалённую ручку, сморщенная ладонь прижалась к плоской бьющейся груди, колени дрогнули и ноги, согнувшись, коснулись пола. Пар, не находя себе пути, обвивался вокруг длинной спины, тонкой шеи и впалого живота, душа жжёную плоть и пытаясь пробраться сквозь тёмные заросли к лицу, чтобы попасть в лёгкие и осесть в них. Тёплый утренний полумрак коридора молчал, наблюдал и слушал, целуя мягкие стопы и твёрдые кисти, прячущиеся в волнах грубого полотенца, невидимой силой стягиваемого с сохнущей и моментально вспотевающей кожи. Они оба молчали. Ритм тихих вдохов сбился ещё сильнее, тело изогнулось выпирающими позвонками, лоб коснулся пузырящегося ламината, по которому тихо проскребли аккуратные ногти тонких длинных пальцев, очевидно, по привычке пытающихся собрать поверхность под собой в горсть и сжать в кулаке вместе с болью и отвращением к себе. Искусанные губы никак не могли поймать кислород в душном коридоре и бессильно искривлялись в горькой гримасе, почти целуя мытый пол. Истерзанное кипятком и ночными муками тело вибрировало, с лица в лужу воды от мочалистых волос скатилось ещё несколько капель, смешивая остывшую влагу с солью. Воздух рвано выплёскивался из лёгких сквозь зажатый ладонью рот в такт с дрожью, застревал меж искусанных пальцев. Подавляемый голос предательски вырвался из глотки, рывками сложившись в тихий мелодичный стон. Напряжённое тело среагировало мгновенно – выпрямилось, вытянулось, выглядывая из-за вставшей поперёк коридора двери ванной, испуганные глаза распахнулись и сквозь мокрую свисающую занавесь уставились в маленькую комнату. Взворошённая постель, из-под скученного одеяла выглядывает большая тёмная нога. Не шевелится. Несколько секунд протянулись в полной тишине, пока Он сидел на остывшем полу и вглядывался в мерно вздымающиеся и опускающиеся складки толстого одеяла. Весь Он сжался в ожидании, не моргал и не дышал, и все капли держались на его волосах и лице, не осмеливаясь упасть и издать даже самый тихий звук. Тяжёлые мутные шторы закрывали окно, закрывая свет, как старый толстый ковёр закрывал бы брешь в стене, глуша его и придавая тошнотворно-розоватый телесный цвет. Они не пускали свежий воздух, заставляя дышать пылью и растворившимися в ней всхлипами и потом… Резкий храп заставил его передёрнуться и очнуться. Завертев головой, начинающей потихоньку соображать, Он опёрся медленно напрягающейся рукой о стену и аккуратно поднялся, будто все силы не вышли из него с потом и паром. Закусив согнутый палец, одной рукой подтягивая и стараясь удержать на себе сваливающееся полотенце, Он стоял на месте, осматриваясь и ни на что не решаясь. От одной мысли о возвращении в комнату становилось тошно, от фантомного ощущения тёплого мягкого одеяла, оплетающего тонкие плечи, становилось гадко, от представляемого запаха согретого сном тела, от замутнённого пробуждением заплывшего взгляда тёмных глаз и севшего низкого голоса становилось жутко… Сжав опутанные узлами махры пальцы, Он обернулся к двери кухни, к счастью, не захлопнутой. Непроизвольно начав вспоминать, почему она осталась в таком положении, Он тряхнул головой, выбрасывая застрявшую в ушах воду и, не дав страху скрипучего пола впутаться в сознании и заставить стоять на месте без движения в нерешительности, Он открыл старую дверь и шмыгнул в комнату. Закрывая дверь, Он так и не смог захлопнуть её – подняв голову, взглядом Он напоролся на огромное окно, сияющее пустым листом неба и белоснежными хлопьями медленно опадающего снега. Дом ощерился тёмными провалами окон, устремившими свой взгляд на его бесстыдно обнажённые плечи. Задрожавшее тело снова отказывалось слушаться, ноги беспомощно подкосились, а руки до хруста сжали полотенце. Почему всё видно? Глаза заметались по помещению, сразу наткнувшись на металлический таз, проглотивший комок тонкого тюля. Он собирался его постирать. Вчера. Огромное, ничем не прикрытое кухонное окно экраном открывало всем чёрным глазам дома его хрупкое тощее тельце, пытающееся спрятаться вместе с заслуженным позором в огромном тяжёлом полотенце. Снаружи замелькали знакомые силуэты, скапливались у окон и осуждающе глазели на него, неспособного шевельнуться и даже вдохнуть хоть каплю ледяного чистого воздуха. Весь дом осклабился, узнавая его, в заложенных ушах эхом отдался далёкий неразборчивый шёпот. Нарастающий и крепнущий с увеличением фигур за окнами, он перерос в неприкрытые обсуждения, а затем в громогласный хохот отвращения, когда все люди за окнами смешались в них с чистым небом, превратившись в зрачки глаз дома, заставляя его видеть, видеть всё. Видеть Его. Их. Размывшись от давления звука снаружи, стекло окна размякло и утекло, впуская снег в комнату морозными пулями. Тихо пискнув, Он рывком опустился на корточки, скрывшись от взгляда дома и увернувшись от потока снежного града, заставляя гул в недоумении стихнуть. Накинув на ледяные плечи полотенце, Он упёрся ладонями в пол и отполз к раковине, где окно не могло бы видеть его и заплевать холодом. Сжавшись в углу, Он смотрел в белоснежную пропасть, потерявшую его и прекратившую смертоносный поток, замолкнувшую, притихшую словно в ожидании. Поджав к себе заколевшие ноги и моментально убрав взгляд с красных стёртых коленей, Он закутал и их полотенцем, сохранившим остатки тепла, не казавшимся уже жёстким, не причинявшим теперь боль измученной коже. Немного успокоившись, Он осмотрел ничуть не изменившуюся кухню, вытянул шею, высматривая недоступную больше дверь, покрытую светом с улицы – один шаг и окно снова начнёт атаку. Снова усевшись ровно, Он начал думать, как же выбраться. На мгновение зацепилась мысль – надо ли? К шторам, белью и душному воздуху... Тёплой постели..? К нему. Передёрнувшись то ли от отвращения то ли от холода и помотав головой, Он нахмурился и опустил голову, уставившись на полотенце. Нельзя сидеть здесь вечность, рано или поздно нужно будет выйти. Он и не будет сидеть здесь долго, это же не погреб, а всего лишь кухня. Верно? Он снова покосился на окно. Ведь… В комнате же… В комнате всё-таки лучше, чем здесь, правда? Тепло и нет снега, потому что… Потому что там окно закрыто. Там больше никого нет. Никто не увидит. Никто не узнает и так не сделает. Никто ему не навредит, не засмеётся. Всё будет хорошо. Надо лишь выбраться отсюда. Незаметно. Уверенность внутри нарастала, давила на грудину простотой решения и радостью, заставляя тело выпрямиться, а гортань напрячься, чтобы закричать, чтобы позвать на помощь, чтобы… Из горла вырвалось лишь тихое сипение. Он зашёлся в обжигающем сухое горло кашле, снова задрожал и сжался, в непонимании оглядывая помещение. Мысль пришла в голову мгновенно. Извернувшись и усевшись на корточки, Он повернулся к раковине и, опасливо оглядываясь на окно, стал тянуть руки к крану. Не получалось – слишком далеко, нужно встать… Ища опору, рукой Он случайно задел наполненную водой кастрюлю и будто очнулся – вчера Он мыл посуду и так и не закончил… Забывшись, он привстал и заглянул в раковину, наткнувшись носом на стопку грязных тарелок. Вчера был солнечный, даже тёплый день, мягкое солнце освещало родную кухню жёлтыми лучами – даже не надо было включать свет. Он, как всегда, занимался домашними делами, и на кухне, конечно же, было больше всего хлопот: ужин уже готов, надо вымыть всю ненужную посуду и прибраться на столешнице, ещё разок протереть обеденный стол и накрыть его, принести и повесить новые полотенца для рук на стулья, нарезать овощи… Он задерживался. Уже почти семь, а его всё нет… Странно. Ну, тогда уж можно и тюлем заняться – сколько Он уже собирается постирать все занавески в доме? Вот отсюда можно и начать, не без дела же сидеть в ожидании, да и есть не сильно хочется. Делов-то: быстренько принести лестницу, всё снять и сложить в таз, лестницу унести, вернуться к окну, взять в руки таз и краем глаза глянуть в окошко, в котором уже давно померкла последняя капля заката…А политы ли цветы? Опустив таз на пол, Он стал осматривать листья на цветах, щупать землю. Снова загляделся в окно – в их дворе нет фонарей и иногда, как сейчас, видно звёзды…Пытаясь по детской привычке найти Медведицу, Он увлёкся и не услышал ни звона ключей, ни шагов, ни скрипа двери. И лишь когда большие руки опустились на талию, а тёплое дыхание со знакомым запахом пролетело мимо уха… Первая же мысль: этого ведь так давно не было. Снова. Он начал задыхаться. Распахнув глаза, зашёлся хрипом, схватился за столешницу, стараясь не осесть на пол – вода была близко, так близко было спасение… Ноги ослабели, подгибаясь, рука, отдаляясь от крана, заметалась из стороны в сторону и погрузилась в кастрюлю с холодной жирной водой – это лучше чем ничего, чем остаться на морозе нагишом, чем… Поднося руку с каплями воды к лицу, Он заметил на её запястье крупную родинку. А рядом ещё, ещё и ещё – целая стая, большие и поменьше, совсем крохотные и огромные, они расползлись по его руке, словно следы страшной болезни. Схватившись за испещрённое пятнами запястье, Он осел на пол, выдавив из себя тихий стон, оборвавшийся на середине. Кухня изменилась, слегка потемнела, из-за чего свет из окна казался ещё ярче и белее. Ослабевшая вытянутая нога попадала в него до колена, но с ней ничего не происходило, не было больно, не шёл снег… Поколебавшись, Он стал тянуть руку к свету. Что если…Можно не возвращаться? Если с кожей на ноге всё в порядке, значит…Всё хорошо..? Пальцы задрожали, Он зажмурился и отвернулся, продолжая двигать руку к свету медленно, но недостаточно для того, чтобы пожалеть об опрометчивом решении и передумать. Что-то толкало к свету. Ничего не происходило. Приоткрыв глаза, Он обомлел – пятна на руке светились белым цветом, не причиняя боли, а спустя несколько секунд стали отслаиваться от руки и подниматься в воздух. Придвинувшись ближе, Он засунул руку в свет до локтя и стал наблюдать, приоткрыв от удивления рот. Пятна медленно плыли вверх, оставляя под собой лишь тонкие нити, связывавшие их с рукой. Привстав, сгорбившись, Он двинулся ещё ближе к свету, дав ему осветить своё лицо и заулыбавшись от лёгкой щекотки на носу – вот тут у него правда были родинки, ещё с детства. Значит…Теперь всё в порядке? Он оглянулся на старую дверь. Теперь путь свободен, но может…Может, теперь можно не идти туда? В душную комнату без света, к постели и к… Можно ли уйти вот так? Можно ли показаться, вырваться, не получив страшных ран? Выпрямившись, Он глянул в пустое окно – ровный белый свет. Снова посмотрев на взлетевшие уже к потолку пятна, Он сделал маленький шаг в свет и снова посмотрел в окно, не заметив, как сползло на пол жёсткое полотенце. Ещё шаг. По коже бегут приятные мурашки. Ещё шаг, ещё, забывая всё что было, давая коже засиять и смотря в мягкий белый свет окна… Он шёл, глядя в окно, которое всё шире раскрывалось перед ним, пока со стороны не выплыл их дом с черными глазами из наблюдателей и жутким ехидным оскалом, с потёкшими пятнами и дырами в стенах. Гул грохотом врезался в уши, белоснежные точки градом лезвий обрушились на голую кожу, впиваясь в неё, разрывая до крови, до самых костей, и смеясь, смеясь, смеясь! Хохоча над выставленным напоказ, десятки раз опороченным незрелым хрупким телом, готовым вот-вот развалиться от вынесенных страданий и стыда. Закричав от боли, Он рванулся в угол у раковины и снова забился в него, с размаху ударившись боком о шкафы, закрыл судорожно трясущимися, окровавленными и покрытыми несходящими метками руками голову, зарылся искривлёнными пальцами в сухие волосы, сбился в комок, зажмурившись и не решаясь больше открыть глаза и даже посмотреть на окно. Всё вокруг слилось в невыносимую какофонию – визг, хор насмешек, далёкие возгласы, вой, плач… Всё закончилось мягким касанием к макушке. Дрожа и издавая невнятные звуки, Он всё ещё закрывал лицо, извивался и жмурился, пока тяжёлые мозолистые руки укутывали его в тёплое полотенце, гладили аккуратные светлые плечи и убирали с них тёмные вьющиеся локоны. Низкий успокаивающий голос за секунду заглушил все остальные и расплылся в сознании дурманящей сладкой пеленой, затмевая весь страх и боль. Его подняли над землёй и понесли, и, лишь оказавшись в тёплом гнезде со знакомым запахом, он решился приоткрыть глаза. Их комната, родная, погружённая в мягко-розовый цвет, толстые шуршащие шторы, закрывающие их от всего мира, их постель, Он лежит не на своём месте, а дальше от окна. А его самый родной человек стоит рядом и гладит по голове… - Это был кошмар. – Голос откуда-то сзади. И Он верит, что это был всего лишь кошмар, жуткий и странный, из которого его спасли и снова вернули сюда, домой. И снова закрывает глаза, и засыпает абсолютно счастливый.

В складах толстых штор прячется разврат, И никто не слышит, как простыни шуршат. Тише гроздья вдохов в духоте густой Завтра на работу. Засыпай, родной.