Mon ciel, mon soleil, ma lune

      Тьма. Только тьма вокруг, и лишь где-то вдалеке — проблеск ярко-синего света. Ной, будто бы даже не осознавая того, делает ещё шаг вперёд. И ещё один. Проходит так ещё некоторое расстояние, пока не различает наконец в этой темноте окутанный синим же свечением силуэт. Он не видит лица этого человека, не знает про него, в сущности, ничего, но отчего-то бежит к нему, поддаваясь какому-то необъяснимому порыву. А тот смеётся, как-то болезненно, истерически; стоит неподвижно, лишь изредка содрогаясь, потом глядит двумя сияющими синевой глазами на Ноя — и вдруг замолкает, замерев при этом окончательно. Архивист неуверенно подходит ещё ближе. Едва сдерживается, чтобы не вскрикнуть, когда, приблизившись, вдруг видит, как нечто невидимое рассекает тело загадочного человека — синей же искрой вспыхивает оставленная им линия, и таким же цветом обладает вытекающая из этой раны кровь. Бесконечное переплетение чёрного и синего, непонятной тьмы и странного, будто бы какого-то неправильного света, кажется, вот-вот сведёт Ноя с ума. «Что за чертовщина?..» — только и может подумать. Подаётся вперёд, сам не зная, зачем делает это. Протягивает руку к силуэту, но коснуться того не может, точно тот не имеет физической формы, являясь лишь какой-то эфемерной, призрачной сущностью. Но почему-то вновь пытается — и на сей раз от его движения человек вдруг отступает назад. Вот только позади него ничего попросту нет — и он падает в бездну тьмы. Ярко-синие глаза-сапфиры будто пламенем вспыхивают в последний раз, после чего затухают вдруг, утратив свой прежний цвет, сливаясь с окружающей чернотой, да и сам силуэт постепенно в ней пропадает. Дольше всего виднеется рассёкшая его линия, но и она вскоре исчезает, будто бы растворяясь во тьме. «Ты не смог, — вдруг начинают шептать тысячи голосов вокруг. — Ты позволил этому случиться». Явно обращаются к Ною, пробираясь в само его сознание, не оставляя ни единого шанса скрыться от них. Омерзительное ощущение неизбежности заполняет всё его существо, как бы заставляя сдаться, подавляя его волю, пресекая любые попытки вырваться из этого кошмара — да и бежать, в общем-то, в самом деле некуда, ведь невозможно убежать от самого себя. Каждая секунда кажется мучительнее предыдущей; с каждой секундой становятся всё громче голоса, постепенно с шёпота переходя на крик. Наконец, не выдерживая больше всего этого ужаса, вскрикивает уже сам Ной — так жутко и протяжно, как, наверное, никогда в жизни не умел. Вскрикивает — и…       Просыпается. В недоумении открывает глаза, до конца даже не веря, что находится всего-навсего в своей собственной спальне, а всё случившееся было не более чем сном.       — Ной, ты чего? — недоумевает Луи, подходя ближе. — Я уж думал, случилось что.       — Он… Этот человек из сна. Я не смог… Я… Позволил ему… — бессвязно произносит, но тут же, сделав над собой усилие, продолжает уже более осознанно: — Да так, ничего. Кошмар приснился.       — Оно и к лучшему, — Луи улыбается, и это позволяет Ною окончательно успокоиться. — Это ведь всего лишь сон, не так ли?       — Надеюсь на это, — вздыхает Ной. Встаёт с постели, осознавая, что спать этой ночью дальше вряд ли сможет. Смотрит на названого брата — и чувствует вдруг что-то тёмное, зловещее; улыбка на лице Луи больше не кажется столь светлой, как бы искажаясь, словно что-то иное на секунду завладевает его сознанием. «Наверное, показалось», — убеждает себя Архивист, когда это ощущение вновь пропадает; сразу же после сам Луи, будто смутившись, говорит что-то едва слышно и тут же выходит из комнаты. О причинах такой резкой смены его настроения Ною остаётся лишь догадываться, но, впрочем, пока что он решает, что наилучшим решением в сложившейся ситуации будет одеться и выйти на улицу, дабы проветриться и привести в порядок спутанные загадочным кошмаром мысли.       Так и делает, вот только это мало что меняет: он идёт по саду особняка, будто бы даже и не присутствуя толком здесь и сейчас, погрузившись в раздумья, в которых неизбежно всплывает этот чёртов сон. Обычно Ной никогда не зацикливался на снах — просто об этом не задумывался, но именно этот отчего-то даже сейчас продолжает вызывать у него какую-то необъяснимую тревожность. Прокручивает в мыслях множество теорий о том, что всё это может значить. Вспоминает вдруг, что, как говорят, некоторые перед встречей со своей родственной душой видят во сне её смерть. Эта идея кажется странной и неправдоподобной, и Ной сразу же отметает её хотя бы потому, что загадочный незнакомец из кошмара совершенно точно был мужчиной, а свою родственную душу, если таковая и существует, он всё-таки представляет женщиной. Впрочем, никаких иных, более дельных предположений на ум так и не приходит. «Пожалуй, я сам всё это придумал, нет в этом никаких тайных смыслов», — пытается успокоиться, завершив этим выводом свои рассуждения. Дабы отвлечься, поднимает взгляд, всматриваясь в предрассветное небо, но в его ещё не озарённой первыми лучами синеве видится ему почти тот же цвет, который единственный выделялся в его сне из темноты. Сам удивляется, что вообще подумал об этом, но отпустить и забыть уже не может. В отчаянии разворачивается, возвращаясь обратно к себе в комнату.       «Единственное место, где я могу скрыться от сна, — другой сон», — думает, вновь ложась в постель. Засыпает, едва закрывает глаза.       И снова тьма, в которой вырисовывается лишь уже знакомый ему ярко-синий силуэт. И снова тот улыбается как ни в чём не бывало, глядя на Ноя своими сапфировыми глазами, и улыбка эта уже не кажется психоделической. На месте некогда истекавшей синей же кровью раны, по всей её длине, вдруг появляются цветы — такие, каких не существовало до Вавилонской трагедии: чисто-голубые, будто небо, и сверкающие, точно алмаз, источая неестественное свечение и сладкий, дурманящий аромат. На сей раз совсем другие чувства переполняют Архивиста — радость и какая-то хрупкая, неопределённая надежда на лучшее. В этом порыве он подбегает к человеку, вновь пытаясь дотянуться до него, но стоит ему только дотронуться, как тот вдруг рассеивается, медленно рассыпаясь на множество синекрылых бабочек, которые тут же разлетаются в разные стороны. Последняя из них вдруг садится на руку Ноя и как бы сливается с его кожей, будто бы врезаясь под неё, хотя он и не чувствует при этом боли. Её тонкий, светящийся контур вдруг появляется на его запястье, точно кто-то нарисовал его. «Только ты можешь изменить неизбежное», — вновь шепчут те самые голоса. «Измени неизбежное… Неизбежное… Неизбежное…», — вторят сами себе, вновь превращаясь в какой-то сводящий с ума шум. В этот раз он кажется уже более привычным и менее давящим, но постепенно всё-таки начинает жутко раздражать, и Ной, уже осознавая, что происходит это всё не в реальности, делает над собой усилие, чтобы проснуться.        Открывает глаза. Выдыхает, видя вокруг себя лишь свою собственную комнату. Уже подумав о том, что, наверное, не так уж всё ужасно, вдруг вспоминает о концовке второго сна и поспешно переводит взгляд на запястье. На секунду замирает, не в силах поверить в то, что увидел. Тот самый рисунок бабочки всё ещё остаётся на его коже.       Не решаясь поверить в это, бежит в ванную, пытаясь смыть чёртову бабочку со своего запястья. Трёт изо всех сил, уже чуть ли не сдирая кожу, отчаянно желая лишь убрать это напоминание о его кошмарах, — бесполезно. Она не пропадает с кожи, даже светлее не становится. Только сейчас Ной осознаёт тот факт, что, вероятнее всего, это останется на его теле навсегда, и ужас и какое-то отвратительное чувство обречённости вдруг охватывают его сознание. «Что всё это, чёрт возьми, значит?» — спрашивает он самого себя, хотя и знает, что ответа не получит. Чем дальше, тем более странной и пугающей становится вся эта ситуация.       Глядя на себя в зеркало, глубоко дышит, пытаясь успокоиться. «Ну, в конце концов, контур бабочки на руке — не самая большая моя проблема, — уверяет себя. — А вот тот человек из сна… Кто это? Узнаю ли я когда-нибудь?»       Не придавать всему этому значения, впрочем, уже не получается. Ситуация уж больно похожа на истории о соулмейтах, хотя Ной по-прежнему сопротивляется этой мысли. Представляет, со сколькими страданиями, судя по всему, столкнётся, если это и в самом деле так, и не хочет этого, даже не столько из-за себя самого, сколько из-за его предполагаемого соулмейта — кем бы тот ни был, он явно не заслуживает такой судьбы.       Конечно, всё это кажется уж слишком неправдоподобным, но в их-то безумном мире, формула которого была искажена много лет назад, уже ничему не следует удивляться. Ной сам является вампиром, способным через кровь видеть воспоминания, — он-то привык, он таким родился, но что может быть удивительнее, если смотреть с точки зрения скептиков и реалистов? А ведь, говорят, многие люди, несмотря ни на что, до сих пор не верят, что вампиры — это не что-то вроде городской легенды или страшной сказки для детей. Наивные. Вот и истории о родственных душах всегда казались Ною лишь выдумкой, красивой и драматичной небылицей. А может, не так всё просто?..       Вдруг слышит тихое мяуканье у своих ног. Наклонившись, проводит рукой по пушистой шерсти кота, внезапно решившего почтить его своим присутствием.       — Мурр… Какой же ты, всё-таки, милый.       Сей процесс немного успокаивает Архивиста и, наконец, решив, что бессмысленно и дальше пытаться разобраться в происходящем, он всё-таки выходит опять из комнаты, на сей раз направившись уже вниз, дабы сделать себе кофе — просить кого-то из слуг не хочет, ибо сейчас ему хочется лишь уединения. Пройдя по коридору, слышит вдруг диалог из комнаты Луи, на который просто не может не обратить внимания.       — …я всё меньше контролирую это, — Голос звучит прерывисто и взволнованно. — С тех пор, как дедушка начал свои попытки уничтожить моё проклятие, оно становится только хуже. Я боюсь, что скоро перестану быть собой.       — А что насчёт того человека из города, который должен приехать? Он ведь как-то связан с этим? — спрашивает Доминик.       — Да, — отвечает Луи. — У него есть какой-то гримуар, который способен бороться с проклятиями. И он приезжает сегодня, но… Сомневаюсь, что это имеет смысл.       — Всё будет хорошо, — заявляет Доми, и Ной готов поклясться, что прямо сейчас она по своей привычке берёт Луи за руку и смотрит ему в глаза.       — Понимаешь, я что для дедушки, что для этого человека — не более чем часть эксперимента, — вздыхает тот. — Если что-то пойдёт не так… Думаю, они могут даже убить меня.       — Ну что ты, не говори так! — восклицает Доминик. — Ты ведь дорог всем нам, не забывай об этом…       Дальше Ной уже не слушает: и без того достаточно шокирующей информации. Теперь, помимо множества вопросов, связанных с сегодняшними снами, волнует его и вся эта ситуация с Луи. Он, конечно, и до этого знал, что всю жизнь Луи живёт с проклятием, которое в любой момент может вырваться на свободу, и что Бесформенный уже достаточно долго пытается найти средство от этого, но никогда не думал, что всё обстоит именно так. Да и этот загадочный человек, который должен прибыть в особняк… Всё это Ною очень не нравится. Очень. «И почему если что-то и происходит, то происходит одновременно?..» — сетует он про себя. Действительно, впервые за долгое время в его жизни внезапно обнаруживается такое количество событий, что, к слову, порождает какое-то смутное ощущение исключительности и судьбоносности сегодняшнего дня. Это неизбежно напрягает, хотя Ною и хочется верить, что если что-нибудь и изменится, то непременно в лучшую сторону.

***

      День, впрочем, проходит вполне себе обычно, и Ною уже начинает казаться, что он же сам и преувеличил значимость всего происходящего. Постепенно успокоившись, он занимается привычными делами, изо всех сих стараясь даже не вспоминать о снах и о случайно услышанном утром диалоге. «Разберусь с этим позже», — решает для себя, ибо понимает, что сейчас, на эмоциях, скорее всего только всё усложнит.       О ситуации с Луи Ной и вовсе забывает на какое-то время, как и о новости о прибытии того самого человека. Кажется, ничто не предвещает беды, и Ной уже совсем не ожидает чего-то необычного, когда случайно заходит в гостиную, где Учитель как раз принимает очередного загадочного гостя. Только после, когда Архивист, даже на него не взглянув, проходит мимо, он вспоминает, кто именно, скорее всего, этот человек. Тут же возвращается; заходит в гостиную медленно, неспешно, будто бы ничего и не произошло, и на незнакомца взгляд не поднимает ровно до того момента, пока не садится в стоящее напротив кресло. Едва позволяет, наконец, себе посмотреть на него — замирает на секунду, будто отказываясь верить в то, что видит.       Глаза. Эти глаза цвета сапфиров Ной не спутал бы ни с чем. Этот взгляд, непонятный, неоднозначный, будто наполненный какой-то горькой усмешкой, он, пожалуй, узнал бы из тысячи.       Человек из сна.       Тот самый. Такой же таинственно-прекрасный и пугающий одновременно.       «Нет, быть этого не может, — тут же противится этим мыслям. — Я просто слишком много думаю об этих кошмарах. Не более того».       — Кхм. Раз уж нам довелось встретиться здесь, то позвольте представиться, — заявляет тем временем человек, глядя на него своим пронзительно-синим взором. — Ванитас. Своего рода врач, исцеляющий вампиров.       — Н-Ной Архивист, — представляется тот в ответ, стараясь унять внезапно появившуюся дрожь в голосе.       — Ной — мой последователь, ученик и почти что сын, — уточняет Бесформенный.       — Приятно познакомиться, — С этими словами этот Ванитас как-то странно, с неким снисхождением улыбается.       — Взаимно, — почти автоматически, безэмоционально кидает Ной. Про себя обдумывает всю эту ситуацию, не в силах перестать паниковать без особых на то причин. «Имеет ли это смысл? — размышляет. — Теоретически — никакого. Просто совпадение. Но что насчёт теории с соулмейтами?..»       Об этом, впрочем, и рассуждать дальше не хочет — уж слишком настораживает его этот человек, чтобы даже предположить, что тот может быть его родственной душой. Не может толком понять, что именно с ним не так, но явно чувствует, что тот не так прост, как кажется.       Ванитас тем временем продолжает свою весьма оживлённую беседу с Бесформенным, практически полностью игнорируя присутствие здесь Ноя. Архивист мало что понимает в этом бесконечном потоке непонятных ему терминов, а потому пытается лишь примерно уловить смысл их беседы. Судя по всему, что очевидно, говорят они как раз таки о проклятиях. Видимо, у этого человека действительно есть способность нейтрализовать их, но нельзя утверждать наверняка, что она сработает должным образом в случае с Луи, чьё проклятие является врождённым и представляет из себя неотделимую от его личности сущность. «Получается, самое сложное — найти грань между самим Луи и той его частью, которая на самом деле является проклятием? — спрашивает про себя, пытаясь сложить некую единую картину обстоятельств. Звучит достаточно просто и понятно, но возможно ли такое вообще? Если исцеление заберёт некоторую составляющую Луи, то останется ли он собой? Ведь речь идёт не о физическом теле, а о душе, любые вмешательства в которую всегда имеют непредсказуемый исход. Проклятия всегда в каком-то смысле паразитируют на вампирах, но, если рассуждать так, то врождённое проклятие — совершенный паразит, искоренить которого едва ли представляется возможным. Или нет?..       Из размышлений Ноя внезапно вырывает голос Ванитаса, неожиданно приблизившегося к нему и тихо спросившего:       — И о чём же вы задумались, месье Архивист?       — О ситуации, — стараясь казаться равнодушным, отвечает тот. — И о том, что, в случае чего, я не позволю вам убить Луи, — сам удивляется такой решимости в своих словах, но всё-таки это произносит.       — Поверьте мне, я более чем кто-либо другой желаю спасти его, — отзывается на то Ванитас.       — Надеюсь на это, — бросает Ной, уже явно не скрывая недоверие. Тут же встаёт со своего места, покидая гостиную, ибо продолжать сей диалог не желает. Видит, как Бесформенный провожает его чуть удивлённым взглядом; останавливается на секунду уже на лестнице, слыша, как человек говорит:       — Интересный паренёк, — усмехается. — Не без характера. И умный.       — Согласен. Ну, точнее, иначе и быть не могло, ведь это я воспитал его, — с наигранным высокомерием произносит в ответ Бесформенный. Услышав это, Ной невольно смущается, хотя, кажется, это шуточное признание и не имеет особого смысла. «Так, сейчас не об этом, — отмахивается от этого чувства, переходя к теме, актуальной непосредственно в данный момент. — Надо поговорить с Луи».       Поднявшись, стучится в комнату названого брата, и тот тут же его впускает. Какое-то время стоит, глядя в его светло-карие, с жёлтым отсветом, глаза, и не решаясь начать говорить. Наконец, собравшись с мыслями, произносит:       — Там… Приехал человек, который может уничтожить твоё проклятие.       Едва заметная улыбка появляется на лице Луи, стоит ему только услышать это. Ну конечно, он ведь надеется, что это в самом деле сработает. Архивисту и самому хотелось бы верить в это, но, увы, в реальности всё не так уж радостно.       — Я ждал этого, — сияет тем временем Луи. — Неужели я наконец-то смогу освободиться от этой тьмы, сосуществующей со мной?.. Кстати, он сказал, когда именно начнёт действовать?       — Подожди, — Ной вздыхает, пытаясь сформулировать то, что собирается сказать. — Понимаешь, я услышал разговор… Пожалуйста, выслушай меня, прежде чем делать выводы. Дело в том, что твоё врождённое проклятие является, по сути, частью тебя. И… Уничтожение этой части может исказить тебя самого, затронув непосредственно твою личность.       Луи молчит некоторое время, равнодушно глядя в одну точку. Потом говорит с неожиданным для такой ситуации оптимизмом:       — Ну и что с того?       — Но… — Ной не успевает договорить, потому что Луи перебивает его:       — Серьёзно, что я теряю? Я хочу рискнуть. Проклятие в любом случае рано или поздно уничтожит меня. Я не могу сдаться, даже не попробовав! Тем более, с каждым днём я всё меньше контролирую его, и… Я не хочу, чтобы оно вырвалось наружу, задевая всех, кто окажется рядом. Я… Боюсь его. И ненавижу. Я готов на всё, чтобы избавиться от него.       Замолкает — а Ной и не знает, что ответить. Сдерживая слёзы, приближается, сгребая его в свои объятия.       — Я просто не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — шепчет. — Я уже не могу представить себе своей жизни без тебя.       — Я тоже… Не хочу покидать вас с Доми, — произносит на то Луи. — Но всё обязательно будет хорошо. Поверь мне, Ной. Пожалуйста. Не волнуйся за меня.       Архивист только и может, что тяжело вздохнуть. Знает ведь, что всё равно не сможет его переубедить. В конце концов, Луи слишком долго ждал этого, чтобы упустить этот пусть призрачный, но шанс.       — Пожалуйста, постарайся выжить, — говорит наконец, выпуская его из своих объятий. — Если нет… Я даже думать не хочу о таком варианте развития событий.        Тот ничего не отвечает; неловкая тишина устанавливается между ними, в конце концов вынуждая Ноя покинуть помещение, лишь ещё раз на мгновение окинув Луи быстрым взглядом.       «Что делать?..» — непрестанно думает он по пути в свою комнату. Понимает, что от него в сложившейся ситуации ничего не зависит, но и не беспокоиться не может.       «Как бы там ни было, надо надеяться на лучшее», — решает для себя, хотя и понимает, что в такой ситуации надежда эта совершенно иррациональна.

***

      Ной и не замечает, сколько времени проходит, прежде чем за пределами его комнаты раздаются какие-то звуки. Выходит, осознавая, что, вероятнее всего, сейчас всё и произойдёт. Дойдя до гостиной, понимает, что именно так и обстоит ситуация: Ванитас и Луи уже находятся там; чуть поодаль от них — Бесформенный, внимательно наблюдающий за происходящим. Не решаясь пройти дальше, Ной останавливается на нижней ступеньке лестницы, глядя на них из-за стены.       — Ты готов? — спрашивает Ванитас, подойдя к Луи почти вплотную близко.       — Да, — уверенно отвечает тот. Не сомневается ни на секунду, судя по всему. Он ждал этой возможности слишком долго, чтобы отступить сейчас.       И Ванитас отходит на некоторое расстояние, держа в руках тот самый свой гримуар; поднимает его вверх и запускает сложный механизм на переплёте, открывая. Голубые глаза загораются ярким синим светом, как светятся и витиеватые строки на чёрных как ночь страницах. Ванитас смотрит прямо перед собой, явно концентрируясь на Луи и направляя гримуар в его сторону; бело-голубоватое свечение окутывает их обоих, как бы скрывая от чужих глаз, и Ной едва слышит, как человек произносит что-то, обращаясь к Луи; тут же это свечение рассеивается, а во взгляде Ванитаса читается беспокойство.       — Я не вижу его истинного имени, — заявляет он. — Как будто бы искажённое проклятием имя — и есть истинное.       — Что будем делать? — интересуется Бесформенный как-то отречённо, точно и не волнуется об исходе всей этой истории.       — Я бы попытался ещё раз, но, боюсь, проклятие и в самом деле неотделимо от самой его сущности, — с сомнением говорит тот. — Если Вы не готовы, то…       — Сделайте всё, что нужно, — Луи выходит на шаг вперёд, своей уверенностью не позволяя остальным колебаться. И тут Архивист понимает, что ни в коем случае не допустит того, что может случиться.       — Нет! — выкрикивает, выходя из своего укрытия. — Не делайте больше ничего! Я не позволю!..       — Как будто кто-то спрашивал ваше мнение, месье Архивист, — усмехнувшись, кидает Ванитас.       Гнев вскипает в глубинах души Ноя, готовый вот-вот вырваться наружу. И это происходит — резко сократив расстояние между ними, Ной кричит в возмущении, пока Ванитас, шокированный столь неожиданным порывом, только и может, что удивлённо смотреть на него:       — Я люблю Луи и не допущу, чтобы он оказался жертвой ваших дурацких экспериментов! Какой смысл… Какой смысл от твоей чёртовой силы, если ты используешь её не во спасение, а во вред?! — бросает это Ванитасу в лицо и даже сам не сразу замечает, как позволил себе это неформальное обращение к нему, переходя на «ты»*.       Удивление во взгляде Ванитаса смешивается со внезапно озарившим его пониманием, точно он наконец-то осознаёт, в чём именно заключается суть этого протеста со стороны Ноя. Архивисту хочется верить, что сейчас тот и в самом деле изменит своё мнение — а Ванитас, кажется, и впрямь близок к этому, но тут в дело вмешивается Учитель, который, подойдя чуть ближе, говорит:       — Кхм… Я не понимаю, в чём суть этого конфликта, — смотрит на Ноя с недовольством, как бы веля ему отступить, и тому ничего не остаётся, кроме как подчиниться. — Если сам Луи не против, то почему бы и нет?       — Но… — Ванитас будто бы хочет что-то возразить, но не решается, в итоге лишь произнеся:       — Ладно. У нас действительно нет ни единой причины не делать этого.       Ной всё ещё кипит возмущением, но понимает, прекрасно понимает, что против слова Бесформенного он — ничто. Всё-таки ему Архивист обязан слишком многим, чтобы пытаться пойти против его авторитета. И он замолкает, отходя ещё дальше. Обещает себе, впрочем, что ни в коем случае не уйдёт отсюда, пока всё не закончится. «Луи… Пожалуйста, выживи…» — мысленно просит того, хотя и осознаёт, что вряд ли он это услышит. С трудом заставляет себя не отводить взор в сторону, а прямо смотреть на названого брата, хотя и боится, что вскоре увидит то, чего совсем не хотел бы видеть.       А Ванитас вновь раскрывает свой гримуар, направляя его свечение на Луи. Только в этот раз всё по-другому: сам он ничего не говорит, да и находится в некотором отдалении, а Луи вдруг начинает видоизменяться каким-то странным образом. На лице его застывает неестественно безжизненное выражение; что-то чёрное, похожее на продолговатые тени щупалец, из ниоткуда возникает вокруг него — и он идёт так прямо на Ванитаса, а эти самые тени так и тянутся вперёд, к нему. Видя это, Ной едва ли не вскрикивает, и какое-то мерзкое предчувствие чего-то ужасного вдруг подобно внезапной боли пронзает всё его существо.       Луи оказывается совсем рядом с человеком — и тени тут же, прежде чем тот успеет среагировать, хватают его, оплетая всё тело.       — Ванитас! Ты должен сделать… Сделать это! — почти что приказывает Бесформенный — и человек достаёт свободной рукой откуда-то загнутый, сверкающий своей сталью кинжал. Колеблется несколько секунд, смотря на Луи, после чего переводит взгляд на Ноя, встречаясь с ним глазами. Архивист уже не может ничего сказать, потому что слова будто застревают в горле, но его немая просьба не делать этого не остаётся незамеченной: спектром плохо различимых эмоций вспыхивает на секунду взор Ванитаса, и тот вдруг опускает клинок, так и не решаясь вонзить его в тело Луи.       Чёрные тени ещё больше сжимают свою хватку, и Ной ясно видит, что Ванитас, даже если и успевает пожалеть о своём решении, уже не может сдвинуться с места; они заставляют его упасть на пол, после чего начинают вдруг выпускать из себя множество мелких шипов, которые начинают то там, то здесь впиваться в кожу человека, после чего резко вырываются, оставляя того истекать кровью.       «Чёрт, а ведь всё это из-за меня…» — задумывается Ной. Ведь именно он, по сути, и вынудил Ванитаса не убивать Луи, так что он теперь будет виноват во всём, что с тем может случиться. Но, с другой стороны, если уж выбирать между Луи и незнакомым ему человеком, как мог он позволить себе сделать выбор в пользу второго?.. Вот только непонятно, придёт ли Луи в себя и останется ли вообще прежним, а Ванитас всё ещё вполне себе жив, но, возможно, подписал себе смертный приговор своим бездействием. Да, пожалуй, это было совершенно неразумно со стороны Ноя, но, в конце концов, он в принципе не привык руководствоваться разумом. И даже сейчас он, может быть, и хочет кинуться на помощь человеку, но вставать между ним и Луи не решается.       …Всё заканчивается неожиданно быстро — Бесформенный вдруг появляется поблизости, подойдя к Луи сзади. Достаёт откуда-то меч, одним точным движением срубая голову с его плеч.       Мир на мгновение будто бы замирает для Ноя; словно в какой-то прострации он не может никак отреагировать на происходящее, потому что попросту отказывается поверить в его реальность. Но осознание постепенно приходит к нему — и то самое предчувствие неладного как бы материализуется в лице безвольно падающего тела Луи и мёртвого взгляда поблёкших глаз на голове, лежащей уже от него отдельно. Слёзы непроизвольно льются из глаз Архивиста; подобравшись поближе, он падает на колени, притягивая к себе безжизненное уже тело; пятна чужой крови остаются на некогда белоснежной рубашке, но едва ли он сейчас способен думать об этом. Он не видит никого и ничего, кроме Луи, его дорогого названого брата, от которого, впрочем, остаются теперь лишь воспоминания.       Бесформенный подходит ближе, ладонью закрывая глаза Луи; после садится рядом с Ноем, положив руку ему на плечо. Говорит, явно стараясь скрыть дрожь в голосе:       — Этого… Нельзя было избежать. Мне тоже жаль, поверь, — но какой-то холод, какая-то отчуждённость чувствуется в этих словах. Точно Учитель и вправду относился к Луи лишь как к подопытному кролику. Хотя, наверное, это в самом деле было так.       Ной не может ничего ответить. Внешний мир точно перестаёт существовать. Не смотрит он и на Ванитаса, пытающегося подняться где-то позади. Слёзы всё ещё застилают глаза, но Архивист и не хочет смотреть вокруг. Не хочет вообще существовать дальше, пережив всё это, не хочет хранить эту боль в своём сердце. «Лучше бы это случилось со мной…» — успевает подумать он, прежде чем какая-то странная тьма внезапно накроет его, заставляя потерять сознание.