о шрамах и красоте

— расскажи мне, — просит шёпотом ланга, заглядывая рэки в глаза заискивающе и с какой-то бесконечной нежностью. они в очередной раз засиделись за просмотром роликов на ютубе, так что единогласно было принято решение устроить ночёвку. рэки уже даже не прятал вторую подушку для ланги в шкаф, а просто оставлял на кровати, иногда зарываясь в нее лицом, чтобы ещё раз почувствовать запах ланги. конечно же, рэки никогда хасэгаве об этом не скажет. — что именно? — так же тихо спрашивает рэки, чуть сползая вниз, чтобы оказаться с лангой на одном уровне. хасэгава забрал себе почти всё одеяло — мама рэки ругалась и настойчиво предлагала купить ещё одно, но ланга упорно отказывался, не желая озвучивать тот факт, что спать рядом с рэки под одним одеялом, обнимаясь руками и ногами, — лучшее, что с ним случалось. рэки не жалуется: ему почти всегда тепло, а для ланги ничего не жалко, поэтому киан закутывает плотнее чужие длинные ноги, чтобы хасэгава не мёрз. — про свои шрамы, — отвечает ланга и смотрит заинтересованно. рэки вдруг понимает, что почему-то краснеет; он переворачивается на спину и долго молчит, глядя на потолок и думая, с чего бы начать. боковым зрением киан замечает, как ланга придвигается ближе и робко кладет ладонь на его предплечье, чуть сжимая. хасэгава в последнее время какой-то слишком тактильный: то прижимается к нему всем телом, пока они сидят на хафпайпе в скейт-парке, то обнимает чуть дольше, чем обычно, то цепляется тонкими пальцами за чужую талию, когда рэки за рулём скутера, то облепляет всеми конечностями во время ночевки, будто бы рэки может убежать. наверное, это после последней гонки с адамом, думает киан; он тогда приехал на финиш с разбитой головой и наливающимся фингалом, заставив лангу изрядно поволноваться. рэки молчит слишком долго, и ланга думает, что тот уснул, но когда он приподнимает голову, чтобы проверить свою догадку, то замечает, как у рэки поджаты губы, а между бровей появилась едва заметная складка. ланга, обычно плохо считывающий чужие эмоции, вдруг понимает: рэки неприятно об этом говорить. — эй, — ланга осекается, сглатывает, и, собрав слова в кучу, продолжает, — мы можем не обсуждать это, если тебе некомфортно. ланга говорит так тихо, что рэки приходится напрягать слух, чтобы разобрать его шёпот, но даже так он улавливает извиняющиеся интонации в его голосе и удивленно смотрит на лангу. — всё в порядке, — заверяет его рэки, подавляя желание заправить отросшие волосы хасэгавы ему за ухо. — просто не знаю, с чего начать. рэки не врёт, но и правду не говорит, потому что он знает, с чего начать: большинство его шрамов связаны с его старым лучшим другом. с ним он набивал первые шишки, с ним разбивал локти и колени в попытках научиться олли, с ним он съезжал по хафпайпу без скейта и больно бился копчиком об асфальт. рэки вряд ли кому-то признается, но наиболее болезненной травмой был уход его друга, оставивший, наверно, самый большой шрам. рэки никогда не скажет ланге, что именно он помог ему наконец отпустить эти отношения и ту боль, которую они принесли; проблема рэки в том, что он честный и открытый до тех пор, пока разговор не заходит о его чувствах: ему страшно и тяжело озвучивать их и видеть реакцию других людей. рэки тяжело вздыхает и протягивает ланге свою левую руку, разворачивая её тыльной стороной к окну так, чтобы на кожу попадал свет с улицы. — это самый первый, — тихо говорит киан и поворачивает ладонь, чтобы ланга увидел едва заметный шрам в основании большого пальца. — можно? — шёпотом спрашивает ланга. рэки кивает утвердительно, позволяя ланге осторожно обхватить пальцами свою ладонь. — я тогда впервые стал на скейт и впервые с него же упал, — рэки хихикает, но в его голосе нет неловкости или напряженности; ланга расслабляется, оглаживая подушечками пальцев чужую исцарапанную кожу. шрам давно заживший, почти незаметный, и хасэгава едва сдерживается, чтобы не поцеловать его. — руками тормозил? — смеётся ланга, а рэки кивает и улыбается ярко-ярко. хасэгава отпускает его ладонь, и она падает на грудь рэки, безвольная. — колени даже показывать страшно, — грустно говорит рэки, но всё же поднимается с подушек и садится, подтягивая ноги к себе. ланга тоже садится рядом с ним в позу лотоса, внимательно наблюдая за тем, как рэки тянет ткань домашних штанов вверх. хасэгава мысленно благодарит всех существующих богов за то, что сейчас ночь и почти ни черта не видно, особенно его покрасневших щёк и ушей. рэки поворачивается к нему всем телом, придвигаясь ближе. у ланги на мгновение перехватывает дыхание, потому что он впервые видит колени рэки — те самые, на которых уже давно хочет посидеть. киан выглядит каким-то виноватым, оглаживает смущённо свои икры и горбит спину; хасэгаве до чесотки в руках хочется поцеловать его всего и заверить, что он красивый даже с таким количеством шрамов. а их было много: почти все колени были расчерчены белыми полосами, одни были широкими и короткими, будто остались после ссадин, другие же тянулись почти на десяток сантиметров, превращая колени рэки в какую-то испорченную доску для шахмат. — ты поэтому в шортах не ходишь? — вдруг спрашивает ланга, заставляя рэки вздрогнуть от неожиданности. киан сидит прямо напротив окна, блёклый свет уличных фонарей освещает его лицо и выдает то, как он смутился от вопроса хасэгавы. — да, — отвечает тихо рэки, пряча взгляд и выпрямляя ноги, чтобы опустить ткань штанов, но ланга вдруг кладёт холодную ладонь ему на колено, заставляя рэки вздрогнуть и посмотреть на него. — я люблю твои шрамы, — вдруг говорит ланга, и в его голосе столько искренности, что рэки может только смотреть на него испуганно и смущённо. хасэгава оглаживает его колено подушечками пальцев и смотрит с такой нежностью, что киану хочется спрятаться от него под одеяло и никогда больше не вылезать. — это уродство, — сипло выдавливает рэки каким-то задушенным голосом. ему всё ещё тяжело говорить о своем страхе и неуверенности, но это же ланга. ланге он доверяет. — нет, — возражает хасэгава и двигается ближе, наклоняя голову, чтобы поймать взгляд рэки, виноватый и расстроенный. — это часть тебя и твоей жизни, — продолжает ланга, убирая ладонь с колена рэки только для того, чтобы взять его за руку, осторожно переплетая их пальцы. — даже если кто-то думает, что шрамы уродливы, это неважно. — почему? — у рэки, кажется, ком в горле от подступающих слез, он глотает звуки, но старается изо всех сил, чтобы ланга его услышал. — потому что это воспоминания, — ланга говорит эти слова так, будто это прописная истина. — это напоминание о твоем прошлом, грустном или радостном. разве ты хочешь забыть всё это? рэки хватает сил только на то, чтобы выдавить тихое «нет» прежде, чем его всхлип разрезает тишину. он горбится всё сильнее, пряча лицо где-то между собственных коленей, чувствуя то, как ланга вдруг тянет его за лодыжку, заставляя выпрямить ноги. рэки подчиняется, как безвольная кукла: сил у него не осталось совсем, даже на то, чтобы сопротивляться и пытаться спрятать своё заплаканное лицо от ланги. а потом ланга обнимает его так крепко, что рэки тяжело вдохнуть ночной спертый воздух. у хасэгавы сильные руки, сжимающие его именно так, как рэки и хотелось; он утыкается лбом в чужое костлявое плечо и шмыгает носом, пытаясь заглушить рыдания. рэки чувствует тонкие ладони ланги на своей спине, оглаживающие его лопатки и выступающие позвонки, и наконец позволяет себе выплеснуть накопившуюся обиду на друга, который бросил его, на самого себя, отчаянно желающего забыть эту боль, а не прожить и отпустить её. рэки редко чувствует себя любимым, поэтому сейчас, когда ланга шепчет ему на ухо успокаивающее и ласковое «рэки, детка, всё в порядке, ты можешь поплакать столько, сколько тебе нужно, я рядом с тобой, я всегда рядом», рэки начинает рыдать сильнее, безбожно заливая футболку ланги слезами и пытаясь вдохнуть между всхлипами. они сидят так долго, потеряв счёт времени; ланга ни на секунду не останавливает движение своих ладоней, гладя рэки везде, куда может дотянуться: он в миллиардный раз скользит пальцами по чужим выступающим лопаткам, сжимает осторожно талию, тянется тонкими пальцами ниже, к усеянным шрамами коленям, давит сильно, отчаянно желая, чтобы рэки чувствовал его прикосновения. и рэки чувствует; в каждом аккуратном касании ланги так много невысказанной нежности и любви, что рэки не может перестать плакать, думая только о том, как же сильно он привязан к ланге и эмоционально, и физически. ланга совсем не тактильный и очень не разговорчивый, но во всех его прикосновениях чувствуется так много всего, что это иногда сбивает рэки с толку. он старается не думать о том, всех ли ланга касается вот так, с бесконечной заботой и беспокойством; рэки отчаянно хочется верить в то, что он один такой — окруженный любовью и вниманием ланги. хасэгава время от времени шепчет ему на ухо дурацкие «детка» и «малыш», совсем не замечая, как рэки всхлипывает сильнее от этих слов; ему стыдно признаваться, но он бы хотел, чтобы ланга обращался к нему так всегда. — что мне сделать, чтобы ты поверил в то, что ты красивый? — вдруг спрашивает ланга; рэки от неожиданности даже перестаёт плакать и сильнее сжимает футболку хасэгавы, комкая её в области груди. — что…? — сипит севшим голосом рэки и поднимает голову, чтобы посмотреть на лангу. хасэгава серьёзен, но смотрит опять этим взглядом побитой собаки, в котором сожаления впервые больше, чем нежности. — если бы ты увидел себя моими глазами, — ланга вдруг отводит взгляд, и рэки замечает, как краснеют кончики его ушей, — то понял бы, насколько ты потрясающий, — заканчивает фразу ланга и порывисто прижимает рэки к себе, зарываясь лицом в рыжие, вечно растрёпанные волосы. рэки утыкается носом ему в ключицы и дышит прерывисто, отпуская чужую-свою футболку и скользя ладонями по груди ланги, наконец устраивая их на чужих лопатках. рэки верит, что ланга говорит это не для того, чтобы его успокоить, а потому, что действительно так считает; ланга немногословен, но искренен, и каждая его мысль до безумного проста и правдива. ланга немногословен, но двумя предложениями умудряется задеть рэки за живое и починить то, что было сломанным так долго. рэки вдруг думает о том, что у хасэгавы и правда есть исцеляющие способности, а иначе как его касания и слова смогли так быстро собрать то, что рэки пытался склеить годами? он долго молчит, чувствуя дыхание ланги и слушая его размеренное сердцебиение; рэки не знает, сколько времени прошло и как долго хасэгава обнимал его, удерживая в своих сильных руках, пока он бессовестно рыдал и портил ткань футболки слезами. наконец он отстраняется от чужого костлявого плеча и смотрит на лангу снизу-вверх виновато. — спасибо, — шепчет рэки и смущенно скользит ладонями со спины хасэгавы вниз, проходясь по рёбрам, которые ощущаются даже сквозь плотную ткань, и останавливаясь на талии. — прости, что тебе пришлось видеть меня… таким. — рэки, — серьезно говорит ланга и убирает одну ладонь, чтобы ласково взять рэки за подбородок и приподнять его голову, ловя чужой расстроенный взгляд; рэки вдруг стыдливо думает о том, что ланга его сейчас поцелует. — я люблю тебя любым. рэки кожей ощущает, как сильно он покраснел; он привычно отводит взгляд, потому что в глазах ланги — даже в почти кромешной темноте — он видит так много любви, нежности и бесконечной заботы, что не выдерживает. рэки думает, что он сейчас опять заплачет, потому что чувствовать себя любимым, важным и ценным непривычно и так приятно, что даже больно, но ланга вдруг наклоняет голову и целует его в лоб, мягко прижимаясь губами и не отстраняясь. рэки застывает в одной позе, стараясь не шевелиться, потому что ему кажется, что стоит сделать хоть одно движение — и ланга отодвинется. он даже дышит прерывисто, изо всех сил пытаясь не нарушить идиллию, но минуты идут, а ланга сидит всё так же, прижавшись теплыми губами ко лбу рэки. а потом хасэгава вдруг отстраняется, и рэки с ужасом понимает, что он тянется по инерции за ним, не желая лишаться мягких прикосновений. он поднимает голову и удивленно открывает рот, потому что чуть ли не впервые на его памяти ланга улыбается так ярко, открыто и счастливо. — я никуда не ухожу, — ласково шепчет ланга, видимо, читая мысли рэки, потому что киан выдыхает расслабленно. — просто хотел тебе показать кое-что. рэки смотрит на него заинтересованно; ланга отпускает его талию и приподнимает край своей футболки так, чтобы в едва освещённой комнате рэки смог заметить длинный шрам на правом боку, тянущийся от тазовой косточки, чуть выступающей над краем пижамных штанов, к рёбрам. рэки вздрагивает, а потом смотрит на лангу снизу-вверх вопросительно, одним взглядом спрашивая разрешения. хасэгава кивает утвердительно; он дёргается, когда теплая ладонь рэки осторожно ложится ему на живот. киан ласково скользит пальцами вниз, оглаживает выступающую тазовую кость и двигается выше, прослеживая тонкую линию подушечками пальцев. у ланги бледная, молочная кожа, и шрам на её фоне кажется совсем белым. рэки гладит чужие ребра: хасэгава такой худой, что их очертания видно сквозь тонкую кожу. — мы с папой поехали на чёрную трассу, — вдруг говорит ланга и опускает футболку вниз, но рэки ладонь не убирает, продолжая ласково скользить по чужому мягкому боку. — я не заметил на дороге камень и полетел в кусты, — ланга едва заметно хмурится, вспоминая последствия, — и напоролся боком на какой-то сук. крови было много, — он вдруг зарывается одной ладонью в волосы рэки и притягивает его ближе. — но это напоминает мне о времени, проведенном с отцом. ланга слишком близко, думает рэки, а потом опирается руками о чужие худые бёдра, тянется всем телом вверх и звонко целует лангу в лоб, сразу же отстраняясь. у хасэгавы такое удивленное лицо, что рэки не сдерживается и тихо смеётся, прикрывая рот рукой. рэки резко становится не до смеха, когда ланга вдруг тянет его на себя; киан, не успевая осознать, что происходит, не сопротивляется, а потому позволяет хасэгаве лечь на спину и утянуть себя за ним. а потом он понимает, что буквально нависает над лангой, опираясь коленями о мягкий матрас, а ладонями — о живот ланги. хасэгава улыбается нежно-нежно, прослеживая взглядом то, как румянец ползёт с щёк рэки на его шею. — ты что творишь? — возмущается громким шёпотом киан, пытаясь сесть так, чтобы не давить на лангу всем весом своего тела; хасэгава только тянет его на себя за талию, заставляя усесться на свои бёдра. — ты такой красивый, рэки, — ланга говорит так тихо, что рэки приходится наклониться ближе, чтобы расслышать его слова. с этого ракурса ланга выглядит совсем неземным: его мягкие волосы красивыми волнами обрамляют тонкое лицо, а в голубых глазах снова так много всего, что рэки забывает, как дышать. — слышишь? ты очень красивый, — ланга сжимает сильнее его талию, — и все твои шрамы тоже красивые, — хасэгава тянется ладонью к его лицу и оглаживает пальцами скулу, проходясь подушечками прямо по маленькому шраму, оставшемуся после того, как рэки врезался в хафпайп на полной скорости. — я бы хотел поцеловать их все, — вдруг шепчет ланга и смотрит с таким доверием в глазах, что у рэки в горле снова дурацкий ком и слёзы опять подступают. это лучше любого признания, думает рэки и расслабляет руки, позволяя себе лечь сверху на лангу и прижаться щекой к его твердой груди, слушая учащенное сердцебиение хасэгавы. — ты можешь, — тихо отвечает рэки, чувствуя, как ланга под ним вздрагивает, а потом тянется к его лицу ладонью, оглаживая скулу. хасэгава мягко целует его в щеку, прямо туда, где выделяется своей белизной шрам. с такого расстояния рэки видно, как дрожат светлые ресницы ланги; у него теплеет где-то в груди, когда он осознает, как сильно он любит этого человека. — остальные — утром, — говорит ланга, отстраняясь; он скользит ладонью к чужому затылку, перебирая между пальцами отросшие рыжие волосы рэки. киан долго-долго смотрит на лангу, запоминая нежное выражение его лица, и спустя длинные минуты наконец кладет голову хасэгаве на грудь, чувствуя то, как ланга тянется за одеялом и накрывает их, а потом привычно возвращает большие ладони на талию рэки, мягко оглаживая его бока. — спи, детка, — шепчет ему на ухо ланга, и рэки слушается; перед тем, как уснуть, он думает о том, как поцелует шрам на животе ланги утром.