и ничего не происходит

      — люди приходят и уходят, — шепчет чеён, выпуская из пальцев сигарету. она гаснет под подошвой с налипшей глиной, — только ты остаёшься как собака у своей холодной будки.       она смотрит ей в глаза, и чеён медленно наклоняется и говорит уже в голос: — не надо привязываться.       — хорошо?       это маленькое обещание. всё, что она просит от неё. но мине плохо. ей всю жизнь было плохо, стало лучше с чувствами, а сейчас хуёво. почти никак.       — нам нужно в город, — момо ставит стакан на пол с матрасом.       мина ничего не говорит. она делает вид, что уснула или умерла. молчать не проще — говорить не о чем.       хираи сзади тяжело вздыхает.       — я ничего не знаю, у меня нет права тебя судить, но у тебя нет права поступать так с нами.       мина сжимает кончиками пальцев плед и открывает глаза. пыль всё так же летает в воздухе.       — уходи.       — или помогай.       больше она ничего не предлагает. оставляет таблетки рядом со стаканом и закрывает дверь.       которая не помогает скрыть шумный голос саны. они в японии уже месяц и ничего не меняется: из сеула никто не пишет, на завтрак — яичница, на ужин — ссоры момо и саны.       мина переворачивается на спину и достаёт из-под подушки пистолет. вертит его в руках, очерчивая каждую царапину. и знает, что в содранной краске чужая история. ей принадлежать никогда не сможет. чеён в земле, а мина пока дышит.       сана как-то пошутила про то, что иисус должен вернуть деньги. если он есть, он должен им одну счастливую жизнь. лучше две, наверное.       голова снова начинает болеть, и мина запивает аспирин водой, пахнущей ржавчиной. как будто с мая она в бесконечном запое: духота в воздухе, плюс двадцать девять на термометре и липкий пот на висках.       мина обещает себе стать сильнее (или уйти) и засыпает. ей снится чеён, только её сигарета не тлеет. там вообще ничего не происходит.