Che prende il dolore degli altri. E poi lo porta dentro lei

E ho detto a Coraline che può crescere Prendere le sue cose e poi partire Ma sente un mostro che la tiene in gabbia Che le ricopre la strada di mine

      Руки у Сережи дрожат сильно. Иногда он не попадает по клавишам, вместо «;» нажимая на «‘». Иногда сыпет сахар мимо чашки, осыпая сладкой смертью все вокруг, даже самого себя, но совершенно точно не чай. А иногда, когда совсем плохо, не может по-человечески даже вскрыть упаковку таблеток успокоительного. Но Разумовский не жаловался – просто некому было, даже Марго он не проводил в дом, чтобы не чувствовать ее электронный взгляд на себе, выпивая очередной бокал вина. Этого взгляда ему хватало и во время работы.       И Сережа не мог сказать точно, когда это началось. В детском доме, когда его избивали за его длинные рыжие волосы, слишком уж худощавое телосложение и отсутствие социализации. В универе, когда не удавалось дописать код до утреннего дедлайна и он проводил дни за ноутбуком, не отрываясь даже на открывание очередной банки энергетика. Времени постоянно не хватало, и каждый раз он переживал, будет ли компилироваться программа на ноуте препода, подойдет ли фреймворк, который он выбрал в студии при написании. Или во взрослой жизни, когда Олег начал покидать их совместное гнездо, отправляясь то в Афганистан, когда туда еще ездили, то в Сирию или Иран.       Скорее всего, это было с ним всегда, просто иногда затихало, когда было спокойно и уютно, когда рядом был Олег. А когда он вновь оставался один, то вновь начинал загоняться...

E ho detto a Coraline che può crescere Prendere le sue cose e poi partire Ma Coraline non vuole mangiare no Sì, Coraline vorrebbe sparire

      Зачеркнув в календаре очередное число, Сережа нервно пересчитал дни до возвращения Олега, это было традицией, которая помогала понять, что количество дней, разделяющих его и Волкова, сокращается. Разумовский делал это неосознанно. Просто хотелось поскорее утонуть в его объятиях и никогда не отпускать. Как же он скучал. Отойдя от стены, он прошел вдоль книжных полок в сторону, стряхнув с них пыль, и рухнул на рабочий стул, запустив пальцы в волосы. -Спокойно, Сереж, - пробормотал он, потянув за несколько прядей, чтобы хоть чуть-чуть отрезвить сознание. – Послезавтра он приедет, и все снова станет как обычно.       Иногда казалось, что Олег специально уезжал в горячие точки, чтобы отдохнуть от него, хотя это и звучало крайне абсурдно, мозг упорно вкидывал в сознание картинки того, как Олегу спокойно вдали от вечных паничек или выплесков энергии, которые сам Разумовский не мог контролировать. Олег всегда каким-то чудесным образом умудрялся либо успокоить, либо направить энергию в нужное русло. Не удивительно, что он мог устать постоянно разгребать чужие проблемы.       Подошел к бару и налил себе немного шампанского, хотелось всего лишь успокоить нервы и вернуться к работе. Но взгляд то и дело возвращался к календарю, и Сережа все больше переживал, что в назначенный день не увидит Олега на вокзале с другими возвращающимися контрактниками.       Он никогда не говорил Волкову, что плохо переносит расставания, боялся, что тот еще быстрее свалит от него, не желая привязывать себя к Разумовскому еще сильнее.

E Coraline piange Coraline ha l'ansia Coraline vuole il mare Ma ha paura dell'acqua E forse il mare è dentro di lei

      Сережа старается не паниковать, когда не видит знакомого лица на перроне среди тысяч одинаковых солдат выплывающих из вагонов длинного поезда. Все они усталые после длинного перелета из Дамаска в Москву и дальнейшего перемещения в Питер. Они все рассасываются с вокзала, кто-то один, кто-то с дождавшейся его второй половинкой.       Олега видно не было. Телефон его, как и прежде, был вне зоны действия сети. Руки Разумовского мелко подрагивали, пока он пытался выстукивать на корпусе смартфона какую-то незатейливую мелодию, пытаясь успокоиться, но мало помогало. Не мог же Олег правда бросить его?       Засунув руки в карманы фиолетового пальто, Разумовский направился к своей машине, стоило добраться до башни раньше, чем его окончательно и бесповоротно накроет, никто не должен видеть его в разбитом состоянии, слишком долго строилась репутация хладнокровного и спокойного человека.

E ogni parola è un'ascia Un taglio sulla schiena Come una zattera che naviga In un fiume in piena E forse il fiume è dentro di lei, di lei

      На каком бокале мозг решает полностью отказать Сережа не понимает, даже не хочет делать этого. Просто держит в ладонях бокал, рассматривает его граненый край и думает о том, что, если разбить его, то все мучения можно прекратить.       Кто он без Олега? Без его поддержки, без его заземления. Просто потерянный в мире человек. Никто, даже не с большой буквы. Не смог бы добиться всего того, что добился, если бы Волков не страховал его на каждом шагу.       Залив в себя очередной бокал, Разумовский разбил его о кофейный столик, разглядывая и осколки на полу и острые края бокала. Рука дернулась раньше, чем он успел бы осознать всю глупость поступка, но кто-то другой успел мягко перехватить его руку и так же осторожно забрать разбитый бокал.       Лицо Олега возникло перед ним в следующее мгновение. Без слов подтянул к себе, позволяя уткнуться себе в шею, мягко гладил по волосам и шептал что-то тихое, почти неразборчивое. -Нельзя тебя и на минутку оставить без присмотра, - совсем беззлобно проговорил он, не отпуская и совершенно не запрещая Разумовскому вцепляться в себя. – Я же всего лишь задержался, чтобы забрать документы из части.