Десять часов тишины

Он летит в Мадрид. Златко только хмурится, долго молчит на такое заявление и, наконец, роняет короткое: «Хорошо, но только после матча». Лука раздражённо кивает, нехотя соглашаясь — предложение его не устраивает, но это и так явно больше того, что он ожидал. Но целые сутки до Серхио — слишком много, а сейчас — катастрофически много. Игра не нравится ему с самого начала. Лука честно старается вести своих вперёд, что-то придумывать, но временами его будто переключает и пред глазами встаёт рыдающий Серхио, его полные боли глаза, и… Обратно его выкидывает также быстро, как и переключило, но нить игры уже потеряна, и мужчине нужно драгоценное время, чтобы поймать её вновь. Оплошность не то Деяна, не то арбитра накаляет всю ситуацию до предела, но Лука сдерживает себя и взбунтовавшихся товарищей, держит и только просит, чтобы все это поскорее закончилось. Наконец забитый мяч немного отрезвляет, возвращает обратно, но, обнимая Ивана, он видит в его глазах усталость и боль, будто Перишич и не рад совсем. Но понимает где-то внутри, что Ваня просто переживает, что все переживают и за команду, и конкретно за него. Лука просто сжимает ладонями щёки мужчины, показывая, что он всё понял, что он благодарен за это, и возвращается к игре… Он летит в Мадрид. В самолёте Лука старается не думать о том, что дальше. Что будет дальше в клубе, в его жизни, что он будет делать, когда приземлится в Испании. Не думает, просто знает, что ему нужно там быть. В голове так некстати всплывает ночной разговор с Рамосом. Даже не разговор, а тяжёлое печальное молчание с какими-то обрывками фраз, которые толком ничего и не значат. И тихие, задушенные всхлипы на том конце провода. Лука тогда и сам плакал. Молчал, слушал дыхание Серхио и тихо плакал. И слова-то не нужны были – они настолько сплавились, срослись друг с другом, что просто могут молчать, не тратя силы и время на бесполезные общие фразы. Испанец под конец этого странного звонка судорожно выдохнул и сказал: «Спасибо…» Тихо, печально, но совершенно искренне. Лука понимал, почему Рамос сказал это, почему закончил именно так. И просто отключился. Общение душ, их единение — такое случается не часто. Лука невольно вспоминает, когда уже видел такое, был частью такого странного союза. И как всё закончилось тогда… Мужчина трясёт головой, отгоняя ненужные, болезненные воспоминания. Закрывает глаза и что есть силы вжимается в спинку кресла, надеясь хоть как-то отвлечься. Но… «Искаженное болью лицо Икера. Его пустые глаза и слезы на щеках. Серхио, рвущийся убивать весь мир. И тишина. Звенящая, тяжёлая, давящая на грудь гранитной плитой тишина…» Память услужливо, с каким-то особым садистским удовольствием, подкидывает Луке эти воспоминания, давит на больное. «Желание что-то сказать, поддержать, но слов практически нет, а те, что есть — пустые и бессмысленные… А Икер молчит. Только смотрит пустыми глазами и тихо, почти неслышно, просит Серхио угомониться… И собственное бессилие и чувство потерянности…» Мужчина жмурится ещё крепче, трясет головой и резко распахивает глаза, словно выныривает из омута. Остаток полёта он продумывает грядущую встречу и тяжёлый разговор. В том, что всё это будет, сомнений у него нет. Но не в том, что в аэропорту ночного Мадрида его схватят за плечо и уволокут на парковку, не обращая внимания на все его возмущения. Икер обнимает крепко, стискивает почти до боли и зарывается носом в волосы Луки. Икер кажется спокойным и благодарным за то, что хорват всё же прилетел. Уже в машине, по дороге в неизвестность, Лука поворачивается к испанцу, смотрит слишком пристально, словно выискивает что-то в его лице. «Что ты смотришь так? Примчался, сорвался, не сказав никому ничего… Что? Скажешь, что я не прав? А, или ты удивлен, что я сейчас здесь? Ты ведь не забыл ничего, знаю, что не забыл… Он тоже чувствует всё. Хорошо, что уговорил его остаться дома. А то, ты ведь знаешь его, примчался бы… Лука, ты слышишь меня?» Мужчина смотрит обеспокоенно на затихшего хорвата, ловит его уставший, полный боли взгляд, и тяжело вздыхает, опуская теплую ладонь ему на бедро. «Я…я видел то, что было тогда. Снова видел…» Лука отворачивает к окну, прикрывает глаза, собираясь с мыслями: «После… всего этого… Я не думал, что это повторится. Отгонял любую мысль об этом, а сейчас… Я смотрел на него, а вспоминал тебя и тот ад, что творился после…» Хорват судорожно вздыхает и продолжает: «Даже не думал, что делать, просто сбежал сюда. И не знаю, что сделать и сказать… И сейчас вижу тебя… ещё тяжелее…» Испанец грустно улыбается, притормаживая на светофоре, и тянется к мужчине, прижимается губами к его виску и тут же отстраняется. Но оставляет руку на бедре Луки, молча поддерживая. Когда машина въезжает во внутренний двор, Модрич крутит головой, пытаясь понять, куда привёз его Икер. «Спокойно. Он у меня дома… Прилетел фурией, когда понял, что ты решил вытворить…» Лука тяжело вздыхает и выбирается из машины, испанец не отстаёт от него. У двери хорват останавливает мужчину, смотрит ему в глаза, ищет ответы, подсказки: «Икер, что мне ему сказать?» Вопрос повисает в воздухе, кажется глупым и наивным, но таким важным и сложным, что бывший голкипер теряется, качает головой, явно не зная ответа. За дверью — светлая прихожая и Серхио — стоит, прислонившись спиной к стене, смотрит сурово и недовольно, но Лука слишком хорошо его знает, слишком хорошо видит боль в темных глазах. Молча проходят в дом, молча избавляются от верхней одежды и сбрасывают в угол сумку Луки. Рамос наблюдает за ними, хмурится и уходит в глубину дома. Икер только пожимает плечами, а хорват вздыхает, понимая, что сейчас будет. Серхио дуется, устроившись на большом диване. Набирает воздуха, готовясь начать, но его останавливают: тёплая рука Икера на плече и выставленная перед собой ладонь Луки: «Молчи. Я не хочу слушать сейчас от тебя нравоучения и капитанский нагоняй. Сам капитан, сам всё знаю, но…» Хорват усаживается на пол, напротив испанцев, вздыхает тяжело, трясёт головой и продолжает: «Но сейчас я должен быть здесь. С тобой, с Икером. Здесь и сейчас. Парни меня поймут, Златко и тот понял… Хотя, если честно, я даже не знаю, зачем приехал. Посочувствовать? Нет, ни ты, ни я не нуждаемся в этом, слишком бесполезно. Поддержать? Это, наверное, ближе, но и тут проблема — как это сделать, когда…» Серхио перебивает — резко и жёстко, но тихо и слишком печально: «Как поддержать кого-то, когда тебе самому нужна поддержка». Не вопрос. Слишком яркое утверждение, слишком ясное и висящее в воздухе с момента приземления самолёта из Шотландии. И все в этом доме в Мадриде это понимают. «Я остался один…» Лука говорит тихо, почти неслышно. Кажется, до него только сейчас доходит всё произошедшее. Доходит, что несмотря на всё хорошее, не смотря на новый контракт, всё слишком плохо. Доходит, что теперь он один в клубе, несмотря на остальных парней, несмотря на то, что его по-прежнему там любят и ценят. Доходит, что, как бы тяжело ни было Серхио, как бы всё это ни выглядело, испанец не один по эту сторону. У него есть Икер. А у него, Луки, нет сейчас никого. Становится вдруг обидно, эгоистично обидно и страшно, словно он вдруг вернулся в детство… Тишина давит, нагнетает. Лука медленно погружается в обиду, жуткую шутку собственного разума. Серхио дуется и вновь чувствует боль за грудиной, ощущая, как разрывается всё внутри. А Икер… Икер просто смотрит, вспоминает, как всё было тогда, шесть лет назад, как Лука и Серхио держали его, как забирали боль, обиду, злость и обещали всегда быть рядом. Тогда он остался один. Думал, что остался, но… Испанец смотрит на сидящего на полу Луку, видит большие, остекленевшие сейчас, глаза хорвата, чувствует разрастающуюся тревогу и липкий страх. И дёргает Модрича за руку на себя. Серхио смотрит на них, смотрит на ушедшего в себя Луку и… помогает своему капитану, закидывает куда подальше собственную боль, вспоминая, сколько раз за эти годы маленький хорват спасал и Касильяса, и его самого, ничего не просил взамен, просто молча помогал, поддерживал, просто был рядом, а сейчас… Рамос сжимает тонкую ладонь мужчины в своих руках и поднимается с дивана. Обнимает хорвата, старается показать, что ничего не закончилось, что он все ещё рядом, порывается что-то сказать, но его опережают: «Лука, чего ты хочешь?» Икер задаёт самый точный, самый правильный сейчас вопрос, и Рамос с благодарностью смотрит на устало улыбающегося голкипера, мысленно восхищается тем, как же всё-таки хорошо Касильяс читает их с Лукой. «Я… Я хочу тишины. Часов десять тишины и покоя… И немного — спать…» Голос Луки хрипит больше обычного, чуть срывается, а сам он вдруг сжимается, словно воздух выпустили, кажется вдруг таким хрупким и маленьким. Серхио вспоминает, и очень вовремя, что хорват примчался сразу после матча, летел с островов сюда, в Мадрид, чтобы быть рядом. Испанец подхватывает его на руки, плюя на все попытки вырваться и возразить со стороны полузащитника, бросает выразительный взгляд на Икера — тот только кивает и показывает в сторону спальни. Раздевают хорвата в четыре руки, кутают в одеяло, устраиваясь рядом, закрывая собой от всего мира, даря покой. Серхио обнимает со спины, целует в макушку, затылок, шею, зарывается носом в волосы и, наконец, пристраивает подбородок на макушке Луки, защищает. Икер смотрит прямо в глаза, улыбается мягко, лучики морщинок ползут от уголков глаз. Хорват прижимает к ним пальцы, ловит, пытается разгладить и сам улыбается — устало, но спокойно. Касильяс сам убирает его руки, сжимает одну ладонь в своей, вторую устраивает на руке Серхио, что обнимает за талию. «Лука, мы всегда будем рядом. Всегда. Что бы ни произошло, но ты никогда не останешься один…» Целует Модрича в лоб почти по-отечески, прижимается совсем близко, чувствует, как Лука быстро касается губами его груди у самого сердца. И только успевает отстраниться, как хорват изворачивается и целует Серхио — аккурат в шею. И успокаивается, снова повернувшись лицом к Икеру. «Давай, отдыхай. Мы рядом с тобой, а ты с нами… Давай, Лука, надо отдохнуть…» Серхио говорит мягко, точно уговаривает заснуть кого-то из своих мальчишек. Хотя Лука и есть мальчишка – упрямый и сильный, но мальчишка… Удивительно, но такой заботливый, домашний Серхио усыпляет и Икера, который наблюдает за этой нежностью, пытается поймать её, пропустить через себя, оживить её в себе. Лука довольно мурчит что-то себе под нос, чувствует, что Касильяс расслабляется тоже, настраивается на одну волну с бывшими товарищами, вспоминает, как это — когда понимают и чувствуют без лишних слов и жестов. И сонно улыбается. «Я вас так просто не отпущу…»