We are the Monsters

      Ему нужно всего мгновение, чтобы узнать за барной стойкой Родольфуса Лестрейнджа. Тот сидит совсем один в дальнем углу, закутанный в темные одежды. В руках у него стакан огневиски. Время от времени он проводит большим пальцем по прилипшим к бокам каплям конденсата.       В любую другую ночь Билл бы просто ушел. Развернулся бы и ускользнул из бара еще до того, как его успеют заметить. Но в небе сейчас растущая луна, окрашивающая мощеные улицы в серебро. И хоть она и не поет в его крови, Биллу уже осточертело сидеть дома. Он скрипит зубами, отгоняет мысли об уходе Флёр и бесконечно ворчащей матери и идет к бару.       Теперь у него есть когти, клыки и шрамы, которые его погубили.       Лестрейндж не поднимает глаз, когда Билл заказывает выпивку. Его взлохмаченные волосы, прореженные серебряными прядями, падают на лицо, а взгляд остается сосредоточенным на рунах, которые он пальцем вырисовывает на стекле. Лестрейндж почти не похож на того сумасшедшего, который взирает с плакатов о розыске. Он выглядит здоровее, чем следовало бы, и Билл ненавидит его за это. Билл ждет заказанную выпивку и стучит когтями по стойке, чтобы хоть как-то занять их. Иначе он просто протянет руку и сдерет с Лестрейнджа лицо.       Он не знает, был ли Лестрейндж там, когда закончилась жизнь Билла, был ли он там в ту ночь, когда его жена и Грейбэк напали на Хогвартс. Это была ночь, когда Билл одним махом потерял невесту, свое будущее и человечность. Для него так многое сейчас в тумане. Он не помнит, хотя чувствует, что должен. Важно то, что на руке у Лестрейнджа Темная метка. Важно то, что он совершил ужасные вещи. Билл знает, на что он способен.       Лестрейндж монстр. Но Билл тоже монстр. Теперь. И он тоже способен на такие же ужасные вещи.       Серпы когтей жгут пальцы, когда он втягивает их обратно. Рядом ерзает Лестрейндж. Он что-то тихо мычит себе под нос, почти хихикает.       Рычание вырывается из груди Билла, прежде чем он успевает его подавить:       — Увидел что-то смешное, пожиратель? — оскаливается Билл.       Лестрейндж впервые внимательно смотрит на него. Его темные глаза блестят в тусклом свете бара. Такая знакомая улыбка вызывает у Билла еще большее раздражение. И она становится только шире, обнажая зубы.       — Уже нет, осквернитель рода, — отвечает Лестрейндж. Его голос звучит тихо, протяжно. А едва заметного французского акцента, обволакивающего букву «р», достаточно, чтобы гнев Билла начал таять.       Флёр не волновали шрамы: она была достаточно красива для них обоих. В конце концов, ее гораздо больше заботила потеря его работы и периоды трансформации, ведь цена Аконитового зелья выходила далеко за рамки их бюджета. Билл не может винить ее, но все равно делает это. Винит и ненавидит себя, ненавидит Грейбека, ненавидит Волдеморта. Он так сильно ненавидит в эти дни, и он тоже ненавидит это. Он ненавидит то, сколько в нем сейчас ненависти.       Билл сжимает кулак, царапая когтями барную стойку. Было бы так легко сейчас впиться в горло Лестрейнджа, разорвать его на части. Но Билл сдерживается. Он не может позволить себе пойти в какой-то другой бар, каким бы мрачным ни было это место. А еще он чувствует, что бармен наблюдает за ними, смотрит на них обоих так, как будто они представляют собой равную угрозу.       Билл чувствует себя сильным и оскорбленным одновременным.       — Уизли, — бормочет Лестрейндж, — твоя семейка в списке Темного Лорда.       Билл понятия не имеет, о каком списке речь, но сомневается, что это что-то приятное. Он опять рычит, когда слышит настолько откровенную угрозу в чужом голосе. Лунный свет в его крови кипит.       — Собираешься сдать меня? — спрашивает Билл. — Хочешь стать хорошей маленькой сучкой для своего господина?       Улыбка Лестрейнджа становится шире, обнажая кончики клыков. Он должен знать, что делает, он должен. Он так поглощен темными искусствами, у него есть связи с оборотнями, он должен знать...       Биллу вдруг приходит в голову, что Лестрейндж настоящий безумец, способный довести до безумия кого угодно. И так было еще до Азкабана. Сейчас он наверняка еще безумнее, чем был тогда. Из всех людей в мире Лестрейндж последний, с кем Билл должен хотеть подраться. А еще он просто идеально для этого подходит.       Но вместо того, чтобы вытащить палочку, Лестрейндж просто закатывает глаза.       — Почему бы тебе не остаться сидеть на месте, как милый песик, и перестать принимать меня за мою жену, м-м? — предлагает он. Каждое сказанное им слово буквально источает превосходство.       Билл подносит бокал к губам, и его рука дрожит. Он совсем не чувствует вкус виски, когда алкоголь попадает на саднящие раны, оставленные клыками. Лишь металл и соль.       Лестрейндж опять странно хмыкает.       — Хороший мальчик, — говорит он.       Билл срывается с места. Он даже не осознает этого, пока Лестрейндж не впечатывается в стену, прижатый рукой Билла. Лестрейндж искоса смотрит на него с безумным светом в глазах, и Билл чувствует, как в живот упирается острие волшебной палочки.       Билл мимоходом думает о том, успеет ли он разодрать Лестрейнджу горло, прежде чем тот сможет произнести Непростительное. Он нависает сверху, заглядывая в его темные глаза: волк слишком близко сейчас, жаждет попробовать чужой крови, но рациональная часть понимает реальные шансы. Где-то сзади протестующе кричит бармен — он кажется испуганным. А Билл...       Он не был таким.       Его хватка ослабевает. Лестрейндж, в свою очередь, перестает так сильно вжимать палочку в живот Билла. Синяк останется. Но в сущности оборотня хорошо то, что он исчезнет через пару часов.       Билл чувствует, как его трясет, и очень надеется, что Лестрейндж этого не заметит, однако это явно не так — на его лице странное сочувствующее выражение. Морщинки вокруг глаз Лестрейнджа становятся глубже, отчего его лицо кажется еще старше, и Билл вдруг вспоминает, что сам был всего лишь ребенком, когда Лестрейндж сидел в Азкабане. По сравнению с ним Билл всего лишь сопляк, ребенок, неспособный контролировать свою животную сторону и тьму, которой он заразился.       — Хочешь знать, почему я смеялся, Уизли? — спрашивает Лестрейндж. — Я подумал, насколько же это забавно, что тот, кого я должен выслеживать для Господина, просто зашел в бар и сел рядом как раз тогда, когда я хотел забыть метку на моей руке.       Билл, не в силах сдержаться, тихонько хмыкает и разжимает пальцы, отпуская Лестрейнджа. Родольфус вдруг тоже расслабляется. Удивительно, насколько он на самом деле невысокий — он Биллу лишь по плечо.       — Зачем забывать? — спрашивает Билл.       По лицу Лестрейнджа всего на секунду проскальзывает недоверие, но насмешливая улыбка довольно быстро возвращается на свое привычное место. Однако за это мгновение выражение лица Лестрейнджа было куда человечнее, чем обычно. Этого достаточно, чтобы Билл почувствовал себя полным идиотом.       — Что ж, — говорит Билл, — справедливо.       Лестрейндж опять издает этот странный, непонятный смешок.       — Ну а ты что? Это место слабо подходит для друга… Поттера.       Билл пожимает плечами.       — Тут не выгоняют оборотней, — отвечает он. Если честно, в такое время этого более чем достаточно. Биллу пришлось резко снизить свои стандарты.       Говоря о стандартах...       Лестрейндж наблюдает за ним, смотрит на него из-под на удивление длинных ресниц. Уже знакомая улыбка вновь кривит уголок его губ. Билл чувствует, как в животе что-то скручивается: на него перестали смотреть так после нападения на Хогвартс, после того, как Грейбек его обратил. Люди видят шрамы и отворачиваются, избегают зрительного контакты, не трогают его. Лестрейндж не такой. Он смотрит на Билла снизу вверх, как будто хочет, чтобы его затащили в одну из тех захудалых комнатушек, которые в этом баре могут предоставить за пару галлеонов.       Билл облизывает губы. Лестрейндж прослеживает это движение, и Билл видит, как расширяются у него зрачки.       Билл опять хватает Лестрейнджа за грудки, вспарывая когтями мантию, и встряхивает его, во второй раз впечатывает в стену. Раздается глухой стук удара, и Лестрейндж снова хихикает. Он выгибается в «объятиях» Билла и поднимается на цыпочки, когда тот усиливает хватку.       «Блядь», — думает Билл.

* * *

      Он едва ли понимает, как они в итоге оказались в кровати. Он знает, что комната точно оплачена, только вот деньги вряд ли были его. Кровать под ними опасно скрипит при каждом толчке, и Лестрейндж такой же тихий, когда его трахают, как и когда он смеется. Он буквально задыхается от движений Билла, издает приглушенные звуки каждый раз, едва Билл проезжается по простате. Он скулит и шипит «бля, пожалуйста», когда Билл задевает когтями метку на его руке, а на бедрах оставляет царапины.       Лестрейндж наблюдает за Биллом через плечо. На его длинных ресницах блестят слезы, лицо покраснело, а в уголке рта из прокушенной губы выступила капля крови.       Он великолепен. Весь влажный от наколдованной смазки и обжигающе узкий. Билл трахает его резко и быстро и вдруг чувствует, как у основания члена набухает узел. Он хочет, чтобы Лестрейндж принял его, принял, как все остальное. Билл наклоняется вперед, прижимаясь к чужой спине, скользит между лопатками по блестящей от пота коже. Он погружает член глубже, проталкиваясь через тугие мышцы.       Он слышит, как у Лестрейнджа перехватывает дыхание, чувствует, как у него поджимаются пальцы. Лестрейндж скулит, подается назад и тихо шипит «да», которое Билл пропустил бы, будь его слух не такой чувствительный.       Билл ухмыляется. Лестрейндж самая настоящая сучка, что бы он там ни говорил раньше. Билл ведет бедрами, почти полностью вытаскивая член — узел натягивает чувствительные стенки, — а потом резко толкается назад, наслаждаясь сдавленным вздохом. Он все трахает и трахает Лестрейнджа узлом, пока тот не раздувается так сильно, что его уже просто невозможно вытащить. Тогда Билл работает только бедрами. Он глубоко впивается в задницу Лестрейнджа, смакуя плотный жар и жалобное мычание. Билл царапает клыками его спину, скользит ладонью по члену, касаясь нежной плоти кончиками когтей, прежде чем начать аккуратно дрочить. Лестрейндж надломленно хрипит, чувствуя опасность, и Билл нежно сдавливает клыками его загривок.       Он не кусает. Неважно, как ему хочется, он больше никого не обратит. В нем еще достаточно его «я», чтобы это предотвратить.       К тому же, Лестрейндж уже и так достаточно опасен.       Лестрейндж кончает молча. Он лишь рвано выдыхает и, вздрагивая, изливается в руку Билла. Несколько капель попадают на кровать. Его задница сжимается до невозможности туго, и Билл рычит, вдавливаясь в Лестрейнджа еще сильнее. Не в силах сопротивляться нахлынувшему жару, он низко рычит и тоже кончает.       Очень долго. Если уж говорить прямо, времени прошло прилично с прошлого раза, поэтому Билл подозревает, что дело в каких-то оборотнических штучках, о которых он не знал. Как и о много чем ещё. Билл все кончает и кончает, а Лестрейндж под ним ерзает, царапает простыни и задыхается, уткнувшись лицом в подушку. Он сейчас слишком чувствительный, измученный. Билл не был добр к нему, ведь Лестрейндж не заслуживает доброты. Но он был такой хорошей сучкой, что принял узел, сперму и когти.       Все еще запертый внутри, Билл целует Лестрейнджа куда-то в шею. Лестрейндж опять неопределенно мычит. Он не льнет к Биллу, но и не отстраняется.

* * *

      Две ночи спустя ярость Билла схлынывает. Он перестает мучить себя, перестает рвать на себе шерсть и поднимает голову. Он ведет носом в сторону нового аромата, который исходит из высоко расположенного окна, до которого Билл не может добраться. Над ним сидит ворона. Пахнет птицами и падалью, а за всем этим — человеком. Билл чувствует запах незнакомца, смешанный с его собственным. Этот запах навевает воспоминания о скрипящей кровати и бледной коже, залитой кровью.       Билл прижимает уши и оскаливается, обнажая клыки, когда ворона продолжает смотреть на него изучающим взглядом. Она шуршит крыльями, отчего одно перо падает на пол, и издает тихий утробный звук, поудобнее устраиваясь на своем насесте. Билл сидит под вороной, ожидая прояснения, которого не будет.       Они оба могут быть монстрами, но он никогда не поймет Лестрейнджа.