Хорошо родиться деревом врагам назло(с)

хорошо быть деревом на вольном ветру что за жизнь начнется когда я умру!(с)

Оказывается, прошлой ночью на долину обрушились коварные холодные ветра. Они оставили почерневшей едва-едва набравшую силы и цвет весеннюю зелень, а этот достопочтенный едва-едва не заплакал, когда Ваньнин укоризненно свёл брови и сказал ему: «Зачем ты выбрал для своих саженцев такое неподходящее место с северной стороны дома?». Но вообще-то в последний раз этот достопочтенный плакал две жизни назад, и не то чтобы даже в те стародавние и подернувшиеся дымкой времена это особенно помогало. Ну, там, например похоронить заметно потерявшую в сохранности и человеческом облике матушку или набить прилипший к хребту желудок дождевыми червями (или заставить чужое тело — ломкое, легкое и пустое — подняться из блядского лотосового пруда). Поэтому Тасянь-Цзюнь и вовсе не заплакал, из-за каких-то пустяков, из-за яблонек, разве стоили эти недоноски, неспособные вынести легкого мороза, этих достопочтенных слез и расстройства императорской души? Он не заплакал, а Чу Ваньнин вдруг вздохнул, совсем как там и тогда, в какой-то из их слишком тесно переплетённых жизней — удерживать внутри закипающее горячим о... огорчение этому достопочтенному сделалось немного труднее — вздохнул и сказал ещё: — С ними всё хорошо, я выставил барьер ещё до рассвета, и твои... стволы быстро отогрелись. Этот достопочтенный незаметно вытер лицо рукавом (блядь, этот мастер Мо опять напялил на их — к сожалению! — общее тело свои бедняцкие тряпки). Его муж — его муж Чу Ваньнин — был самым... У него были прохладные запястья, которые почти мгновенно согрелись в пальцах этого достопочтенного, прохладные запястья, выпачканные темно-розовым негодованием скулы, ну и ствол, то их есть стволы тоже успели соскучиться друг по дружке. Поэтому Тасянь-Цзюнь схватил его и унёс в постель, чтобы, во-первых, с легкой душой избавиться от выбранного блядским мастером Мо тряпья, а во-вторых — чтобы выказать Чу Ваньнину приличествующую меру благодарности. Невзирая на возмущённые (слишком слабые для серьёзного сопротивления) попытки продырявить грудь этого достопочтенного острыми локтями и на то, что Ваньнин отворачивался от дневного света, упрямо и настойчиво пробивающегося через бумажные окна (никакой свет не сравнился бы в упрямстве и настойчивости рук этого достопочтенного, и его языка, и его жажды, голода, песьей упрямой тоски: из темноты — к солнцу, из вязкой трясины беспамятства — к только что сваренной горячей каше и строгому голосу). А потом Ваньнин и сам перестал порываться встать, или отползти, или выбраться из-под руки этого достопочтенного — он лежал и дышал шумно, хрипло, как загнанная войной и бесконечным перегоном лошадь, его пот пах яблочным вином, а семя бесстыдно размазалось по бёдрам и животу, но бессмертный старейшина Юйхэн был все ещё слишком затраханным, чтобы устыдиться, а этот достопочтенный — слишком бесстыдным и довольным, чтобы закрыть рот, например. —... вот когда они по-настоящему окрепнут, — Тасянь-Цзюнь мечтательно сощурил тот глаз, который не был устремлён на следы их общего удовольствия, у него под боком в их супружеской постели буквально лежал его муж, поэтому не было ничего удивительного в том, вокруг какого жизненного предмета прямо сейчас вращались все достопочтенные мечты, — я... Он возьмёт Ваньнина на весу, так, чтобы прижимать его к дереву спиной, и чтобы их двоих на каждом рваном и глубоком толчке осыпало мелкими душистыми лепестками. И спина Чу Ваньнина — с острыми лопатками, глубокими ямочками на пояснице, узкая, сильная, белая кожей — будет расцарапана, неа, разодрана и стёсана в кровь яблоневой корой, а спина этого достопочтенного тоже будет расцарапана, только не яблоней, не деревом, а Чу Ваньнином, и как это будет хорошо и... И Ваньнин — всё ещё слабый и с заплаканными от удовольствия глазами — попытался зажать ему рот прямо на этом восхитительном моменте достопочтенной и звучащей на весь дом достойной мечты, неудобно вывернув узкое и тёплое запястье, попытался приподняться на локте и вовсе не погнушался бы ударить своего мужа, потому что он даже открыл рот, Ваньнин, и возмущённо выдохнул: «Бесстыдство» и «Замолчи немедленно, Мо Жань», но этот достопочтенный муж перехватил его как рассерженного котёнка — за холку, и подмял под себя во второй раз, чтобы проехаться вставшим членом между очень плотно сжатых ягодиц (и укусить за одну из них... и за вторую тоже, потому что этот достопочтенный был справедлив в своих императорских милостях). И не ограничиться только внешней демонстрацией намерений непреодолимой силы, конечно, потому что Ваньнин продолжал что-то возмущённо говорить даже прижатый лицом к сбитой подушке, а ещё он выдохнул и еле заметно развёл бедра (во второй раз), этот достопочтенный всё-всё заметил и сделал замечательное движение, поразительно-меткое, потому что тело под ним тут же напряглось натянутой (на хуй) тетивой и сразу же обмякло, принимая, бесстыдно-мокрое и податливое, Чу Ваньнина, Ваньнина, его мужа и спутника в обеих (во всех-всех-всех) жизнях. А потом этот достопочтенный упарился с тем, чтобы натаскать воды для незапланированного дневного купания, но лицо Чу Ваньнина, которого в наполненную бочку пришлось нести на руках (вопреки его сердитому желанию свалиться с кровати и доковылять самостоятельно), расслабившееся бровями, приоткрытыми губами и сгладившимися мелкими морщинками в уголках глаз, порозовевшее от пара, с тёмной промокшей прядкой волос, перечеркнувшей висок сверху вниз — это зрелище стоило любых стараний и низкопочтенного физического труда. — Они растут не слишком быстро, — Тасянь-Цзюнь почесал нос и отправился за лопатой — следовало обкопать корни тоненьких яблоневых саженцев получше, — эй, вы слышите меня? Вам следует постараться получше! Или я посажу на ваше место редьку, маленькие ленивые ублюдки. (Конечно, он бы никогда не привёл эту угрозу в исполнение, но знать об этом никому не следовало, исключительно из соображений иерархического садоводного порядка!). Пока Чу Ваньнин заплетал волосы (после купания, поползновениями Тасянь-Цзюня едва не продолжившегося в мечтательном духе, он выгнал этого достопочтенного из дома на улицу, призвав Тяньвэнь в качестве весомого — ай! — аргумента против третьего? четвёртого? раза супружеской любви), этот достопочтенный решил навестить свой сад и навести в нем порядок. Гоутоу бегал вокруг и заливался яростно-радостным лаем всякий раз, когда из-под лопаты этого достопочтенного в его сторону вылетал очередной ком земли. И всё было хорошо — ну, кроме того что силы хуевой природы отдаляли исполнение достопочтенной мечты на десяток лет. Но это было не так уж и страшно — в конце концов, этот достопочтенный... ему приходилось ждать в условиях и похуже, например, с очень немногословным и холодным на ощупь Ваньнином в компании, а теперь Ваньнин был живой и мог даже отпиздить этого достопочтенного Тяньвэнью как в старые времена, то есть не прям сильно, но чувствительно, но чувствовать золото плети на своей спине после стольких ебанных лет одиночества все равно было куда лучше чем это самое одиночество — одному, даже без собаки, даже без старика Ло, потому что все умерли или ты их убил, то есть прям совсем — все, всё... — В следующий раз я обменяю это уродство на хорошую ткань, — сказал этот достопочтенный, уже поздним вечером, садясь на постель и чувствуя неотвратимо пульсирующее в затылке дыхание того второго, другого, «тоже — Мо Жаня, во всех жизнях я ваш, твой, почему ты такой глупый, Мо Жань?», и сминая подол верхнего ханьфу, — и пусть этот мастер Мо только попробует снова ходить как оборванец! «Разве он не боится потерять твою любовь и уважение, ладно этот достопочтенный, я хорош в любом виде и даже голый (особенно — голый), но этот-то мастер Мо, он же...». Этот достопочтенный не успел додумать свою очень важную и чуть-чуть тревожную (даже после двух лет счастливой и семейной жизни — все ещё тревожную) мысль, потому что пришло его время провалиться в вязкую пустоту «ничего и нигде». Ну и хуй с ним, с уважаемым мастером Мо, потому что в свой следующий раз жизни этот достопочтенный проснулся от настойчивого шелеста листьев за северным бумажным окном спальни. Ветки взметнувшихся на сказочную высоту из кое-чьей далекой щенячьей юности на границе с беззубо-слюнявым детством (всего-то двадцать трупов и один сгоревший бордель) яблонь ласково трогали этого достопочтенного за плохо собранные в спешке волосы, а Ваньнин — полузадохнувшийся от скорости, с которой его выдернули из постели, с мягкими и тёплыми от ночного сна губами — Ваньнин трогал его за плечи. То есть он вцепился в них как давным-давно в рукоять Тяньвэни, только нынешние царапины на спине этого достопочтенного горели в тысячу раз сильнее, чем следы несправедливого наказания за ворованный яблоневый цвет, сильнее и лучше, и это было... Так хорошо. Эти маленькие ублюдки так хорошо послушались этого достопочтенного и постарались за три дня так усердно, что выросли на три метра в высоту и надежно потолстели стволами, а ещё расцвели. И мелкие пахучие лепестки запутались у них в волосах, в складках неудобно спущенных нижних рубашек, в пальцах и жёсткой шерсти в паху. — Тьфу, — Тасянь-Цзюнь выплюнул целый яблоневый цветок и сел прямо на землю, не до конца доверяя драгоценный груз дрожащим от едва схлынувшего острого возбуждения ногам, осторожно прижимая к себе растрепанного и полураздетого Чу Ваньнина, стараясь не задевать его стёсанных о шершавую кору лопаток, — наелся травы, пока трахал тебя. Сейчас этот достопочтенный перекусит и... и накормит тебя, Ваньнин, а потом мы продолжим. Остались ещё четыре яблони... Чужая рука с узким и прохладным запястьем опять попыталась зажать ему рот, но этот достопочтенный оказался быстрее и укусил его — своего мужа — за пальцы, настойчиво и жадно проходясь между ними языком. На них с Чу Ваньнином, переплетенных руками и ногами, всё ещё падали лепестки — розовые, белые, золотые от солнечных, нежарких и утренних, лучей, и эта мечта была жизнью этого достопочтенного. Во всех жизнях и навсегда. Автору есть, что сказать: «Отношение героев пьесы к вишневому саду»: Мо Жань 0,5: все видели? Да, этот достопочтенный — самый охуенный садовод в мире... вишни, какие, блядь, вишни? Этот достопочтенный присовывает только одной единственной яблоне! Мо Жань 1,0: Нет, нет, я ни за что не подойду к этим проклятым деревьям... Учитель, не бей меня! Ши Мэй, цветочек мой, где же ты и твои драгоценные пельмешки? Мо Жань 2,0: Ваньнин, золотце, зачем ты разговариваешь с этими чахлыми палками под нашим окном? Гоутоу: Гав? Мне, значит, нельзя даже ногу поднять напротив этих цветущих палок, а сами... сами-то, бесстыдники! Чу Ваньнин: *молча улыбается в плечо этого достопочтенного. в бесстыдно расцарапанное ногтями плечо* Тяньвэнь!