Детективное агентство "Анна и её духи" - 2. История шестая. Швейцарские приключения.

Штольманы и Ирма поднялись в галерею третьего этажа, в которой находилась коллекция картин замка. Хозяйка дома устроила здесь всё в соответствии со своим увлечением. Крыша была сделана из стеклянных пирамидок, чтобы на произведения искусства падал только рассеянный свет. Температура в помещении регулировалась с помощью тех же трубок для охлаждения в стенах, что и во всем доме, и четырёх хитро расположенных печей в разных углах комнаты — картины не терпели перепада температур. Надо сказать, что Ирма Бродбек прекрасно разбиралась в искусстве, потому как отец её был известным на всю Швейцарию реставратором. С самого детства она наблюдала, как старая, потемневшая краска превращается в потрясающие воображение яркие цвета под рукой Лоренца Бродбека. Она и образование получила соответствующее — прекрасно рисовала сама и разбиралась во всех нюансах живописи. Часть коллекции перешла к ней от родителей, остальное собирала самостоятельно. По всему замку можно было лицезреть множество прекрасно написанных картин известных художников, но самые дорогие и памятные висели в галерее. Ирма и Штольманы остановились перед снятой со стены и поставленной на специальную подставку картиной. Аня замерла. Он вообще любила голландских мастеров, а Вермеер восхищал её своей манерой письма. Кто сказал, что импрессионисты первые стали использовать пуантилизм в своих картинах? Только посмотрите на эту выписанную точечками ткань! Великолепно! — Вермеера у меня всего два, — любовно глядя на холст, сказала Ирма. — Она и «Девушка с весами». Я бы никогда не рассталась с ней, если бы не обстоятельства. — Отчего же вы его продаете? — Штольман не слишком разбирался в живописи. Знал, конечно, имена прославленных художников и мог отличить классицизм от романтизма, но чтобы так погружаться в тему, как Аня или Ирма — нет, ни времени, ни особого стремления у него не было. Но Вермеер ему понравился. Он заворожил его цветом и точностью деталей. Ирма грустно улыбнулась. — Три недели назад у нас произошла трагедия. Наш пастор пришёл к нам посреди ночи с криками, что крыша детского приюта обвалилась. Мы собрали людей и смогли вытащить детишек из-под обломков. Приют находился в старом монастыре. Обвал породы его уничтожил. Теперь тридцать детей ютятся в здании нашей церкви, не имея возможности нормально жить. Мы с Петром решили, что необходимо купить для приюта новое помещение. Но крупных свободных денег сейчас нет. Всё вложено в производство. Следующие поступления будут в октябре, но у детей нет времени ждать! И вот, барон, который давно искал возможности выкупить мою «Девушку с кувшином молока», теперь получил шанс её приобрести. Он готов внести деньги полной суммой и сразу. Мы тут же переселим детей. Здание уже найдено, и его владелец только ждёт сделки. Штольман смотрел на Ирму, думая о том, что некоторые женщины обладают такой глубиной души и мягкостью сердца, что перед ними меркнет любое внешнее совершенство. В жене Петра Ивановича и в его Ане этот внутренний свет сочетался с красотой лица, что делало их уникально прекрасными, а его и Аниного дядю очень удачливыми представителями мужского пола. Некоторое время они втроём смотрели на «Девушку с кувшином молока». — Удивительный был человек, — наконец проговорила Ирма. — Жил в долг, ежемесячно занимал у собственной тёщи, завёл пятнадцать детей и не знал, как их прокормить! Но как он писал! Не зря его зовут непревзойдённым певцом света из окна! Он одним из первых стал использовать камеру обскура для выстраивания композиции. Но конец его, как, впрочем, и большинства живописцев, был грустен. Картины Вермеера после его смерти перешли в руки кредиторов, а жена осталась практически ни с чем. Она смогла оставить себе единственную картину, любимую супругом — «Мастерская живописца». Ирония. Они ещё немного помолчали. — Это всё ляпис-лазурь! — сказала Аня, беря Якова за руку. — Вермеер обожал синий, и восхитительно писал ляпис-лазурью, которая стоила баснословных денег. При жизни он не продал ни одной картины за сумму, которая покрывала бы его затраты на краски. Но он продолжал использовать именно этот цвет! Яков поднял брови. Как женатому человеку, который воспитывает четырёх детей, ему сложно было представить, что он продолжит делать что-то, что лишает их и Аню необходимого, но при этом удовлетворяет его собственные прихоти. Но он, однако, просто следователь, а не художник, который испытывает муки творчества на постоянной основе. Видимо, ему не понять подобную натуру. Обсудив цвет, фактуру и особенности мазков, Ирма осталась в галерее, чтобы сделать последние распоряжения насчёт картины, а Аня и Штольман спустились вниз. Проходя по коридору второго этажа, они встретили Фанни Дитер, выходящую из комнаты Рамона Фернандеса. Девушка покраснела до корней волос. — Тётя просила передать господину Фернандесу записку, но его нет на месте. Я оставила письмо внутри. С этими словами она быстро скрылась на лестнице. Штольман поднял брови, не желая акцентировать внимание на том, что они только что добрых сорок минут общались с Ирмой, и никакой записки она Фанни не передавала. Любопытно! Дойдя до конца коридора, Яков и Аня увидели, как дверь в комнату вновь распахнулась, и сам Рамон появился на её пороге. Ещё более любопытно!