traitor?

      — Ты чего тут голый сидишь? — в недоумении спрашивает Хосок, разглядывая сидящего парня в одних трусах и кроссовках. Чимин излучает вселенскую усталость, его плечи опущены и подрагивают то ли от холода, то ли от чего-то происходящего внутри него. С волос капает дождевая вода, стекая по телу, отчего у самого Чона проходят мурашки по коже. Выглядит жалко. Что тут происходило?       Чимин поднимает полный разочарования в себе взгляд и практически убитым голосом ставит сам себе приговор:       — Я всё уничтожил. Мне не нужно было сюда приезжать и…       — Так! Стоп-стоп-стоп, — прерывает унылые бредни парня Хосок. — Объясни, что случилось? И где твои вещи?       Чон впервые видит его таким. Желание помочь тушится о показное равнодушие и безразличие. Хосок не верит в них, зная как Чимин внутри себя сейчас по-любому убивает себя морально. Но старший не врач, не психолог, не коуч, чёрт его дери. У него нет опыта и понимания, что нужно и правильно сказать. Он словно на распутье, меж двух огней. Должен ли он выбрать какую-то из сторон: помочь Паку оправдаться или поддержать Чонгука уйти от мужа? Сложно и непонятно.       — Нечего объяснять. Я на улицу, — слишком резко психует Пак, тут же вставая и пулей вылетая за пределы дома. Хотелось бы за пределы этой улицы, этого города, страны, планеты… Лишь бы подальше от своего стыда, позора, фатальной ошибки и висящего над головой Дамоклового меча, который вот-вот рухнет, окончательно уничтожив их отношения и любовь. Чимин знает, что не предавал, не изменял, но титановая броня Чонгука обрастает с каждой минутой, секундой острыми шипами. И как бы он ни пытался к нему пробиться — всё тщетно.       — Эй, вот его вещи, — тихо слышится голос Чонгука. Тот выглядывает из приоткрытой двери с протянутым пакетом в руке. В глаза не смотрит, уставившись куда-то в пол, где мгновениями ранее сидел Пак и жуёт нижнюю губу. Тянет расплакаться, но он оставит это на потом, если не сможет перебороть. — Они мокрые, он под дождь попал, что ли…       Голос словно ломается, останавливается механизм, управляющий связками, и Чонгук молчит. Хоть слово — и истерики не миновать. Нельзя. Не сейчас. Хосок забирает пакет, вглядываясь в черты лица младшего. Тот никакой. Вот нет метафор, чтобы описать состояние внешне и внутренне. Не существует. Не придумало человечество. Серый лист. Невзрачный, пустой, ненужный.       — Ты в порядке? — самый тупой вопрос, но без него никак.       Кивок.       — Точно?       Кивок.       — Слушай. Если он что-то пытался с тобой сделать, ты скажи, мы с Юнги вправим ему мозги и…       — Всё нормально. Просто повздорили, — даже сейчас ты всё ещё его защищаешь. Ты не в порядке, Чонгук.       — Поэтому он возле твоей квартиры в одних трусах? — слишком резко и эмоционально. Но чёрт возьми, надоели эти недомолвки и отговорки. Чонгуку бы перестать носить розовые очки, держаться за прошлое и ждать чего-то. В голове Чона установка, что «простить нельзя, уйти», но он и сам-то недалеко от Пака ушел в своих ошибках и поступках. Грех судить грешного, будучи самому грешником. Хосок кусает губы, наказывая себя за резкий выпад в сторону друга, и надеется, что тот не воспримет на свой счет.       Брюнет лишь пожимает легко плечами, скрывая под этим жестом сильную обиду, боль и разочарование, скорее даже в самом себе, чем в ком бы то ни было. Он слишком потерян во всех чувствах, эмоциях. Нужна перезагрузка, обнуление, рестарт.       — Отвези его в Сеул. Ему тут и правда делать нечего.       Дверь тихо закрывается, слышится щелчок замка и тишина. Тишина, толщину которой можно резать ножом, чувствовать кожей. Тишина, которая вопреки всему, оглушает. Хосок ненавидит её. Слишком напоминает о последнем дне перед пятилетней разлукой. С Юнги.

…

      — Ты че голый? — в лоб задает вопрос Мин, стоя у машины на улице и покуривая сигарету. Его уже порядком задолбали эти проблемы, ему бы поспать и подумать о решении своих проблем. Чимин выскочил из подъезда, чуть ли не врезаясь в парня, несясь на всех парах в другую Вселенную. Выглядел… морально уничтоженным. Самим собой.       — Чонгук выгнал, — стреляет глазами в глаза. Лучшая защита — нападение.       — И правильно сделал. Ты же изменил ему, о чем думал, когда попёрся вот так к нему? — Юнги поднимает голову, высматривая балкон младшего. Вот на сто процентов уверен, что тот стоит у окна и высматривает их. И на подтверждение слов, замечает дёрнувшиеся занавески.       — Я не изменял, этого не было, — начинает закипать Чимин, вырывая из руки Мина пачку сигарет. Давно не курил, душа просит. Словно густой сигаретный дым сможет на время затянуть брешь в его душе. Тело всё ещё подрагивает, ветер не даёт и шанса на то, чтобы хоть как-то согреться. Пак обнимает себя руками, когда наконец-то чиркает зажигалкой и затягивается дымом.       — Окей, допустим. Ни он, ни я, ни Хосок не можем утверждать, что ты говоришь правду, согласен? — возвращает глаза к блондину. Чимин медленно выпускает сизые кольца, кивая с поражением. Тут незачем упираться. Никого там не было, только он и Ким Тэхён. Никаких свидетелей.       — То бишь, у тебя, — указывает сигаретой между двумя пальцами прямо на Чимина. — Нет никаких доказательств. То, с чего бы Чонгуку верить твоим словам? Ты бы сам поверил?       Пак долго смотрит в глаза Юнги, размышляя слишком долго над казалось бы простым вопросом с таким простым ответом. «Нет». Никто бы не поверил. Да и он сам, честно говоря, не поверил. Ким хоть и типичная «слабоумная» модель, парящаяся только за свои лайки, охваты и популярность, но дело он провернул идеально. Мозгов хватило сделать Паку гадость и устроить армагеддон в его жизни. Говорит ли это плохо о самом Чимине? Да хрен его знает… Некогда об этом задумываться. Тут бы брак спасать, потом уже с Кимом разбираться.       — Их нужно найти, — врывается в мыслительный поток Чон. Он возвращает блондину его вещи, поглядывая на обоих парней. И, видя их непонимание в глазах и одинаково сдвинутых бровях, добавляет: — Доказательства.

…

      Стоя под горячими струями воды и в окружении облаков пара, Чимин чувствует себя чуть легче. Тело оживает после холода и ощущения мокрых вещей на себе. Парни решили заставить бедолагу Пака принять душ, и Юнги любезно предложил сухие треники и толстовку. Грех было отказываться.       — Доказательства, — вдумчиво произносит в никуда Чимин, опуская голову под воду в надежде смыть все лишние грызущие мысли. Помогает слабо.       Откровенно говоря, он знать не знает где и как их найти. Ему совершенно не за что зацепиться, и словно всё работает против самого Пака: консьержка в доме Кима видела как он входил вместе с хозяином квартиры в лифт, камеры также зафиксировали этот факт, и то злосчастное фото. Парень даже не помнит как оказался в постели, уж тем более не помнит, как его раздевали.       В голове крутится тысяча вариантов, ходов, идей, но они все улетучиваются, словно призраки — ухватить невозможно, потому как все заведомо провальны. Словно доказательств не существует и вовсе.       — Но я не делал этого, — уверенно твердит Чимин уже кажется в сотый раз и резко включает холодную воду на голову, чтобы протрезвиться хоть на мгновение. Тело окатывает снова льдом, и пока его не начинает неистово трясти от дрожи, он не выходит. Одевается быстро, чтобы закрыть голые участки тела от кусающих кожу ощущений.       Позже, глядя на себя в зеркало, Пак ловит себя на мысли, будто он упускает что-то очень важное в тот день. Какая-то маленькая деталь, он прокручивает её снова и снова, но белый шум наступает в одном и том же месте: вот он пьет предложенное клиентом вино, провал и вот он голый вскакивает с постели. Бред какой-то… Нужно понять, что происходило в период его провала. Были ли еще люди или Ким сделал всё сам? А если там был подмешан афродизиак и Пак действительно…?       — Даже анализ крови не сдать, всё уже вывелось из организма, — говорит Чимин своему отражению и тут же отворачивается — свой же мрачный вид отталкивает и вызывает отвращение.

…

      Закрыв дверь перед носом Хосока, Чонгук наводит порядок в коридоре, складывая на места разбросанные вещи с тумбы и вытирая натёкшую лужу от шмоток Пака. Парень старается не думать ни о чем, не вспоминать события тридцатиминутной давности. Старается изо всех сил, что даже не замечает как трясутся руки, сжимаются челюсти, а на спину словно взвалили десять тонн груза. Живот скручивает тугим узлом, удерживая рвущиеся наружу эмоции — вот-вот вернется мама, нельзя показывать свою боль.       Чонгук всегда был тем ребенком, который не любил расстраивать мать. Не потому, что она была строга и могла наказать несносного мальчишку. Он боялся видеть в её глазах беспокойство, страх, и доставлять ей лишних переживаний. Тем более Чон уже взрослый мальчик и может решать свои проблемы сам. Парень собирает свои мысли в кучу, собирает осколки разбитой души в подобие чего-то целого, но крайне хрупкого, казалось, подуй слегка — и всё рассыпется вновь.       Очень хочется выпить. Залить эту дыру спиртным и на время почувствовать облегчение, наполненность и головокружение. Закончив с уборкой, Чонгук находит себя на кухне открывающим мини-бар своих родителей. Выбор падает на спайси ром с приятным ароматом, сладким послевкусием и быстрым одурманивающим эффектом. Парень залпом делает два глотка прямо из горла и, почувствовав присутствие, оборачивается к двери.       — Что-то случилось? — испуганно интересуется Чон Миён, раскрыв в удивлении глаза и прижав ладонь к груди. — У тебя какие-то проблемы?       Чонгук в миг теряется, бегая взглядом по кухне в попытке зацепиться за что-то, потянуть время и придумать отмазку. А ещё не хотелось видеть мамин испуг и понимать, что виной тому он сам.       — Нет-нет, всё хорошо, — врёт парень, тут же прикусывая себе язык и возвращая бутылку на место.       — Когда всё хорошо, люди не пьют в одиночестве с горла, — мягко начинает мама, подходя к сыну и обнимая того за талию. — Что-то с Чимином? Вы поссорились? — и попадает прямо в цель.       — Не знаю. Сложно понять, что сейчас между нами, — тихо и неоднозначно отвечает сын, чувствуя легкое облегчение после озвученного. Больше не нужно скрывать это всё и нести этот груз самому. Чонгук далее не продолжает, всё ещё раздумывая над тем, раскрывать ли все карты матери и рушить её хорошее мнение о Пак Чимине. Молчание затягивается, и первой его решает нарушить миссис Чон.       — Давай так. Я сейчас переоденусь, сделаю нам вкуснейший черный чай и прихвачу твоё любимое печенье, и мы поговорим в твоей комнате? М? Отец ничего не узнает, это будет наша маленькая тайна, как в детстве, помнишь? — улыбается она, поглаживая сына по плечу в попытке успокоить и подарить тепло. Чонгук расплывается в улыбке против воли и тут же кивает.       — Тогда мне нужно ещё построить шалаш и ждать тебя там, — с ностальгией смеется Чон, снимая нежно со своего плеча ладонь матери и чуть сжимая в эмоциональном порыве.

…

      В квартире Юнги не уютно и холодно, замечает Хосок, снова находя себя в ней. В гостиной пусто, серо и уныло. Раньше здесь было буйство красок, картин на стенах, цветастых подушек, милых фигурок на полочках, магнитиков на холодильнике и много-много растений. А ещё тут был сам Хосок. И вместе со своим уходом, он забрал всю радугу и яркость из жизни Мина.       — Ты оставил мои кактусы, — внезапно удивляется Чон, не сумев промолчать. Юнги поворачивает голову к нарушителю тишины, а затем на ряд маленьких кактусов в горшочках, выставленных на полке над телевизором — там где их оставил Хосок.       — Они неприхотливы. Поливаю дай бог раз в месяц, — и снова отворачивается к приоткрытому окну, затягиваясь очередной сигаретой. Пару секунд паузы, чтобы ударить больнее: — Всё надеюсь, когда же они завянут или загниют, чтобы наконец-то выкинуть.       Хосок тушуется, вмиг приобретая мрачный вид и впитывая серые краски жилища. Он виноват. Сильно виноват перед Юнги, и кажется ничего не сможет оправдать его и наверстать упущенное ещё пять лет назад. Но никогда не стоит опускать руки. Вон Пак Чимин всё ещё пытается всё исправить.       — Прости меня, — тихо извиняется младший, аккуратно подходя к Мину, как подходят к вредному коту, боясь его напугать. Вдруг нападет и расцарапает лицо. — Я был так глуп, когда позволил себе идти на поводу родителей и руководить им своей жизнью. Я не должен был позорно сбегать от тебя, ничего не объяснив.       — Это всё уже не важно, — чеканит Юн, чуть ёжась от прохладного ветра и нежелательного приближения человека. — Ты прекрасный успешный финансист, живёшь в столице, вон у тебя машина какая. К чему этот разговор, если всё осталось в прошлом?       — К тому, что я люблю тебя, — выпаливает Чон.       — Пять лет — большой срок.       — Я каждый день думал о тебе, ни с кем так и не смог построить отношения, и чёрт возьми даже не пытался. Просто ударился в работу и карьеру, дабы не думать, — он переводит дыхание, нарастающее сердцебиение стало бить по лёгким, выбивая воздух и заставляя голос дрожать. Хосок шумно выдыхает, успокаивая по чуть-чуть сердце. — Ты не представляешь сколько раз я набирал тебе сообщения и стирал их, боясь, что ты даже не прочтёшь их. Я трус и предатель, и ты прав, это всё уже не важно.       Родители Чона крайне консервативные люди, никогда не воспринимали увлечения сына музыкой и танцами, его рвение стать айдолом и его любовь к парням. Их стальная, не требующая отговорок, строгость всегда наводила страх на маленького Хосока. Он клянется, что даже сейчас, когда слышит громкий голос отца, всего передергивает. Его никогда не били, не шлёпали за провинности, но эмоционально он был всегда в тисках. Осуждающие взгляды, неприятный вязкий тон голоса, говорящий о том, что танцы это не профессия, что певец из Чона никудышный, что тот ни на что не годится, что любовь родителей нужно заслужить, что он слишком эмоциональный для мужчины и что «мужеложство — это позор нашей семьи» — били по его детской, юношеской, а впоследствии и взрослой душе.       Казалось, уже достаточно прошло времени, он сам строит свою жизнь, но тот маленький Чон Хосок всё ещё иногда боится.       Юнги понимает его, и не то чтобы винит, нет. Просто… Неужели нельзя было поговорить? Неужели он не заслужил хотя бы прощальных слов? Его заслуга — позорный молчаливый разрыв? За пять лет он успел прожить все стадии от отрицания до полного принятия. Он привык к отсутствию любимого человека, и нежеланию заводить какие-либо отношения. Мин больше не хочет ощущать боль и предательство. Ничего уже не вернуть. Точка была поставлена уже давно.       Но отчего так хочется снова ощутить теплые объятия и шероховатые губы на своих губах? Отчего при виде него перехватывает дух, и волной накатывают счастливые воспоминания? Может всё-таки есть шанс?       — Смысл того, о чем мы сейчас говорим? — спустя долгую минуту подает голос Мин. — Твои родители вряд ли поменяли мнение о тебе и обо мне, — и никаких «нас». Больно, черт возьми. Обоим.       — Я разберусь с этим. Они в разводе, и на этот раз мама будет на моей стороне, — неоднозначно отвечает Хосок, нервно теребя в руках край футболки и отходя к дивану, дабы не напрягать своим близким присутствием.       — А отец?       — Камера! — кричит выбежавший из ванной Чимин, тем самым хреново обрубая и без того хреновый разговор. Глядя на недоумение парней, Пак добавляет с еле слышимой бодростью в голосе: — Камера была включена.       — Чья камера? — нетерпеливо спрашивает Юнги, уже устав весь день задавать вопросы этим двоим.       — Моя, — как идиоту отвечает Чимин. — Когда я был у Ким Тэхёна, не врубаешься?       Мин закатывает глаза, потихоньку закипая. Он еще не отошел от предыдущего разговора, все еще ощущая неприятный осадок и чуть заметную… надежду? Да нет, бред какой-то. Настроение — выгнать их к чёртовой матери, врубить тяжелый рок, глотнуть любимый бурбон и хорошо затянуться сигаретой. Втянули в чужие проблемы, всковырнули давнюю рану, заставляя её вновь кровоточить, так еще и испытывают его и так бумажное терпение.       — Чимин, выдохни и объясни нормально, — спокойно говорит Чон, за секунду считывая волну напряжения и агрессии, исходящей от Юнги. Всё-таки ни капли не изменился, всё такой же колючий и грубый.       Пак садится в кресло неподалеку от Хосока и напротив Юнги. Одним движением зачесывает влажные волосы назад и облизывает вмиг пересохшие губы. Он нервничает, пытаясь уложить в голове свой никуда не девшийся рой мыслей и сформулировать суть. Воспоминание зыбкое, нечёткое и требует проверки. Самое плохое — предложение, которое Чимину придется выдать парням. И они ой как не будут рады. Набрав в лёгкие воздуха, Пак наконец озвучивает:       — Ким Тэхён напоил меня чем-то, когда предложил вина. Я это точно помню, потому что дальше ничего не помню, — нервный смешок и сразу продолжает: — Я это уже не смогу доказать, да. Но когда я принял бокал из его руки, я не выключил камеру. Мы снимали видео для эстетики его блога, и мне было важно поймать любое настроение клиента, чтобы результат был максимально натуральный.       — И камера могла всё зафиксировать… — доходит до Хосока, тут же затягивая его в пучину размышлений. — Это же идеальный момент, нужно отсмотреть материал и тогда мы будем уверены, что всё это — фарс Кима.       Пак поджимает губы, чувствуя себя таким дураком, какого в мире не сыскать.       — Даа, но… Во-первых, не факт, что сам Тэхён не выключил её и… Камера в Сеуле.       Мин Юнги смеётся низко, гортанно, трясясь как в припадке. Смотрит колко на этих двоих и останавливается на самом глупом из них.       — То есть ты, имея в руках неопровержимые доказательства, бросил их и ломанулся за Чонгуком в Пусан? Ради чего? Он же ни за что не поверил бы тебе, — улыбается едко и закуривает новую сигарету. Как же он устал. Тупые необдуманные действия всегда раздражали его.       — Чонгук сам позвонил мне и просил приехать, — строго защищается Пак. — Я нужен был ему, когда он был в самом уязвимом положении, и я подумал, что есть шанс. Ты думаешь, я помнил в тот момент о какой-то там камере? — голос постепенно идёт на повышение, грозясь перейти в крик. Мин дурак или прикидывается? Не примерял — не говори, как носится.       — Вся эта ситуация — лютый сюр, — рубит Юнги, стряхивая пепел.       Чон Хосок всё это время, не слушая перепалку, рассуждал как им поступить. Логика подсказывает ехать обратно в Сеул, в квартиру, где лежит последняя надежда. Но Чонгука нельзя оставлять одного. Он не расскажет родителям, те даже не будут знать, что произошло, и не смогут помочь. И парень так и будет себя терзать, ковыряя рану и просматривая снова и снова скрин той блядской сторис. Его нужно отвлечь и потянуть время, чтобы тот не наделал глупостей, окончательно порвав с мужем.       — Я остаюсь здесь, — внезапно врывается в разговор Чон. Его взгляд вгрызается в Пака: — А ты сегодня же валишь в Сеул первым же поездом, автобусом, самолетом — не важно. И отсматриваешь записи, понял?       Чимин кивает, тут же доставая телефон и просматривая ближайшие рейсы. Чёрт. Ближе только автобус через 40 минут. Почти пять часов пути. Поезд он уже проебал, самолёт ждать еще семь часов. Поездка на автобусе не радует. Долгие часы его попутчиками будут назойливые навязчивые мысли, страхи и тревога. Тревога заполняющая всё его тело: каждую мышцу, каждую косточку, каждое сухожилие. Будет пробирать его до самих кончиков волос. А вдруг на карте памяти нет ничего? Всё? Game Over?       Пак покупает билет, сохраняя себе электронную версию и поднимаясь на ноги. Пора выезжать на вокзал. Нужно ли сообщить что-то Чонгуку?       — Я буду с ним, — будто прочитав мысли, говорит Хосок. — Отвлеку, сходим куда-то втроём, пообщаемся, чтоб он не оставался наедине. Как посмотришь, сообщи — привезу.       — Он не захочет, — тушуется Чимин, зная Чонгука как облупленного. Упрямый. Будет стоять на своём и никого не послушает, будет тонуть в своей боли, игнорируя здравый смысл и помощь друзей.       — Найду способ, не переживай, — солнечно улыбается Чон, кладя теплую ладонь на плечо Пака и вызывая у Юнги, все еще наблюдавшего за ними, предательскую тахикардию.

…

      Горячий ароматный чай успокаивает расшатанные нервы, любимый рождественский фильм наполняет душу уютом, а такой знакомый запах духов матери действует как антидепрессант. Всё-таки его мама лучшая на свете.       Чонгук смеется над уже выученной наизусть шуткой в фильме, на миг забывая обо всём и не чувствуя давящей на него неопределенности. Он пьет фруктовый чай, ест самое вкусное домашнее печенье и слушает мамины истории, которые он пропустил. У Чон Миён отменное чувство юмора, лёгкий взгляд на вещи и невероятная забота во взгляде, действиях и переживаниях. Она мягкая, очень добрая, отзывчивая и невероятно любящая. Чонгук всегда говорит, что его отцу очень повезло понравиться такой женщине. Когда фильм заканчивается, женщина подсаживается ближе к сыну, поглаживая его по взъерошенным волосам и глядя в глаза.       — И всё-таки, что тебя тревожит, Чон-и? Ты сам не свой с самого начала своего приезда.       Чонгук не сдерживает вздоха, вновь падая прямо лицом в реальность. Он улыбается криво, ломанно, уводя взгляд куда угодно. Как же неприятно показывать свою уязвимость перед кем бы то ни было. Он привык справляться со всем, храбриться и быть смелым, но кажется уже нет сил. Иссякли. Все силы потрачены на вопросы в голове, избегание, игнорирование и самобичевание.       — Есть… некоторые проблемы у нас.       «Чимин мне изменил». Ком в горле давит на связки, удушье нарастает, почти разрывая горло изнутри. Нельзя, терпи.       — И я просто не знаю как мне реагировать, и что мне нужно делать.       «Я разбит и уничтожен». Он сглатывает противное ощущение, но толку мало. Всё возвращается обратно. Оставьте его в покое, оставьте вариться в самоуничтожении.       — Чимин что-то сделал? — в голосе дрожь и страх. Не за их отношения, за Чонгука. Миссис Чон знает что её мальчик очень чувствительный, порой ранимый и часто принимающий всё близко к сердцу. Она не простит Пак Чимину боль своего сына.       — Он… нехорошо поступил, и я не смог находиться там, — позорно сбежал, да. Корит себя за это? Естественно. Как ему теперь туда вернуться? И стоит ли? Чонгук переводит взгляд на маму, не замечая влагу в собственных глазах: — По идее за это я должен был уже порвать с ним, но блин я не смог, мам. Не знаю почему.       «Я всё ещё люблю его». Каждый удар сердца болью отдается по телу, живот словно проткнули широким копьём навылет, горло уже вспорото, а пальцы рук выкручены от нервов. Он любит и ненавидит, хочет убить и простить, поверить и расстаться. Вернуться и уехать далеко навсегда.       — Если я наседаю и давлю на тебя — скажи, — мягким голосом говорит мама, не прекращая гладить сына по плечу. — Ты всегда можешь мне всё рассказать, я никогда не осужу тебя, ты знаешь. Мне больно видеть тебя таким. Чем я могу помочь?       А хочет ли Чонгук всё рассказать? Хочет ли услышать подтверждение той чаши весов в сторону «уехать далеко навсегда»? Или стоит самому разбираться, не вовлекая родителей в это дерьмо? Он соврёт, если скажет, что ему не нужна мамина помощь и поддержка. Но стоит ли оно того? Её нервов, злости и разочарования. Не в себе, в Чимине.       — Всё в порядке, мам. Я ещё не знаю правда ли то, что он сделал, или нет. И эта неопределенность… убивает меня.       «Я боюсь быть ему не нужным». Слеза почти падает на щеку, и стоит великих усилий и взгляда в потолок на декоративные флуоресцентные звездочки, чтобы та не потекла.       Миён опускает ладонь с плеча, беря сына за руку, сжимая и заставляя обратить на себя внимание вновь. Парень смотрит на нее, пытаясь скрыть свою боль во взгляде, но от матери не скроется эта необъятная тьма в глубине его глаз.       — Не мучай себя попыткой угадать чужую правду. Если человек твой — правда сама придёт к тебе без допросов и страха. А если нет… ты всё равно не удержишь его тревогой, — её мудрость всегда была изюминкой и тем, что располагает к ней всех вокруг. Чонгук хмурится, раздумывая над этими словами и кивая с запоздалым согласием.       Ему не становится легче, фраза не действует как обезболивающее и не отрезвляет его затуманенную предательством голову. Сердце всё ещё сжимает, виски всё ещё стреляет всякий раз как воспоминания врываются в мысли, а тело всё ещё сковано в дикие тиски и напряжено до предела. Его боли нет конца. Она заливает всё существо Чонгука, питает каждую частичку тела, каждую клеточку. Он тонет в ней, и никто не сможет бросить спасательный круг: мама не знает насколько он нуждается в нём, друзья не знают что он вообще нужен, а хуже всего то, что Чонгук не будет хвататься за него. Что если Пак Чимин действительно изменил? Наплевал на чувства, растоптал гордость, предал?       Чон прикладывает прохладную руку матери к своему горячему лбу, закрывает глаза и просто дышит. Сидит. Живёт. Всё, что он может сейчас. Су-ще-ство-вать.       — Всё в порядке, — снова и снова говорит Чонгук, то ли убеждая в этом маму, то ли самого себя. Оба варианта его устраивают.       — Ох, сынок. У тебя опасное сердце, знаешь? Оно умеет любить даже тогда, когда уже пора себя беречь, — она целует его в лоб, поднимаясь. Миссис Чон на грани ощущений понимает, что её сыну сейчас жизненно необходимое личное пространство наедине. И она не идет против его желания.       — Прости, что я такой, — зачем-то извиняется Чонгук, чувствуя себя плохим сыном, который боится поделиться с мамой правдой обо всём и кормит её неопределённостями. Он справится сам. Не в его правилах кого-то втягивать. Это прерогатива Пака, как мы видим.       — Ты не виноват. Но вдруг всё пойдет совсем наперекосяк — не закрывайся в себе. Мы с папой всегда примем тебя. Тут всегда тебя ждет наша любовь, поддержка и опора, — Миён берётся за ручку двери, напоследок глядя на сына и улыбается. — А еще горячий чай, печенья и любимые фильмы.       Парень падает спиной на кровать, когда мама покидает комнату. Сглатывает надоедливый ком в горле и всё ещё старается не заплакать. Всё-таки мама всегда умела найти нужные слова. Он не раз прибегал к ней со своими горестями. Мама была свидетелем его первой драки в садике, первой влюбленности в девочку из параллели, и уже тогда понимала, что она ни к чему не приведет. Она поддерживала его, когда не получалось, когда падали руки от бессилия, когда предавали и делали больно. Она хранитель его души и сердца — всегда рядом, всегда на его стороне.       Чонгук вытирает потёкшую по щеке слезу, почувствовав вибрацию телефона. Ему стоит титанических усилий — поднести руку к тумбочке и взять мобильник. Он слишком устал, нужно поспать. События нескольких дней кажется длятся уже вечность, и нет финишной прямой. Что делать и как поступить? Снова и снова вопросы появляются в его голове, что хочется кричать, лишь бы заглушить их. Головная боль стала его верной подругой, преследующей парня по пятам.       Читая сообщение, Чонгук кажется ничего не чувствует. Его чувства атрофировались. Была надежда, что Пак чёртов Чимин исправит ситуацию, как-то найдет способ опровергнуть слухи об измене и они помирятся. Звучит наивно. Сказка.       от: Хосок-щи       Чимин уехал в Сеул       «Чимин бросил тебя» — и Чонгук уже не сдерживает слёз.