Let me hear you

Круэлла должна была радоваться. Прыгать от счастья на чужой могиле, танцевать, устраивать огромные шоу с толпой зрителей, которые откровенно ею восхищались. Но вместо этого она молчаливо, словно неспешный сентябрьский ветер, бродила по Хельман-Холлу, от которого в порыве ярости оторвала половину вывески. «Ад». Её жизнь, по правде, превратилась в ад. Девушка вспоминала, впитывала в себя эту тихую атмосферу гнетущего спокойствия. Всё не то. Без Баронессы всё иначе. Сейчас, в утреннюю рань, здесь не было приглашённых гостей, что из года в год кичились своими необыкновенными нарядами, не было лающих пятнистых собак, но присутствовало странное напряжение и страх, что в ближайшем проходе покажется статная фигура. Или, скорее, она даже надеялась и ждала этого момента. Это как с фильмами ужасов: ты по собственному желанию включал то, что тебя пугает. Абсурдно. Вот и мысли Круэллы были одним маленьким абсурдом. Она пыталась отрицать свою непонятную и бессмысленную любовь, жажду снова встретить мать где-то в пустом доме, злилась сама на себя за эту слабость. И думы о неправильности уже давным давно исчезли: девушка всеми возможными способами оправдывала свои чувства отсутствием матери в её раннем детстве, потому привязанность эту считала вполне разумной. Наивный самообман, в который она сама-то с трудом верила. На могиле Баронессы всегда лежали цветы. Разные: полевые ромашки, тюльпаны, розы, лилии. Уж чего-чего, а поклонников у неё предостаточно. Но ни одного настолько же безумно преданного, будто она — единственное, ради чего стоило жить. Де Виль же цветов не носила, только брала в охапку всю свою вселенскую тоску вместе с гневом и монологом проливала их на сырую чёрную землю. Были бы они водой — затопило бы весь Лондон, а тот самый злосчастный обрыв превратился бы в каменистый пляж. Девушка привыкла вот так вот разговаривать: раньше ходила к фонтану с двумя чашками горячего чая, теперь — на кладбище. Предательски сменились приоритеты. Когда бы ещё фон Хельман так чутко, не перебивая, её выслушала? Нет, она же занятая! И будь Круэлла чуть настойчивее, схвати за рукав элитной плотной ткани, задержи она собственную мать хоть на лишнюю минуту — неуклонно получила бы звонкую пощёчину. В лучшем случае. Такие вот репрессии. И, наверное, уже только за подобное гнусное отношение, за эти выходки девчонка должна была её осознанно ненавидеть. Но нет, сидела и со слезами на глазах выплёскивала в пустоту свою обиду. Мать снова её бросила. Только теперь уже навсегда. Круэлла рычала: "Какого чёрта ты мне не отвечаешь?! Будь ты жива, я бы лично тебя убила и сюда же и закопала!" Несвязный бред вперемешку с истерикой. И как вообще её вдребезги разбитое сердце всё ещё билось? Она не заслужила этой боли и отчаяния, что каждый вечер морально поглощали её крепким алкоголем при свечах. Оливки и огурцы — неподходящие закуски и по совместительству слишком яркие порталы в былое, которые она тщетно пыталась выбросить из своей головы. Уничтожить, забыть, разрушить. Таких было безграничное количество. Среди них, к примеру, красная помада. За последний месяц Круэлла ни разу не прикоснулась к ней, да и от макияжа вовсе отказалась: какой резон, если в любом случае через пару часов он превратится в сплошные чёрные разводы? Привычно уже сидеть на до жути мокрой крыше, вытащив из-под коврика ключ, нагло врываясь в бывшее потрёпанное жилище холостяков, что теперь принадлежало только Джасперу с Хорасом. Опять просто, чтобы прояснить в памяти, как беспощадно Баронесса швырнула пылающий лист бумаги, ни капельки не скрывая своих намерений и напрямую высказывая, как на дух не переносила свою соперницу. И никакие родственные связи здесь для неё не играли роли — фиолетово. Де Виль зациклилась на прошлом и со скрипом, смиренно приняла это. Уже не было сил опровергать. Ей было свойственно раздумывать над мотивами, причинами того или иного поведения людей, копаться в прошедшем времени, подмечать ранее ускользнувшие из поля зрения важные детали. Такая своего рода игра в детектива. Пусть даже это уже ни к чему бы не привело, но её это явно расслабляло. А станет ли легче — вопрос, пока что заданный слишком рано. Отношения с фон Хельман были такими. Холодными, с полным отсутствием эмпатии и уважения, зато с немереным количеством боли: колкие диспуты, порезы в процессе работы, удары за любую оплошность, да чего стоил один только толчок с обрыва! Жестокая. Бессердечная. Психопатка. Каков корень, таково и семя. Либо же это мимикрия — сложно сказать. До тошноты смешно, что Круэлла позволила себе попасться в липкие сети Баронессы: она была совершенна в своей чёрствости, достигнув апогея, что иногда так и просилось назвать её безупречной. Хотелось бы верить, что это был всего-навсего стокгольмский синдром, лишь бессознательная защита, но то, как она зависима, как по ночам, наедине с собой, она зажигалась необузданной страстью, мечтая о тогда ещё просто начальнице, говорило лишь об одном — действительно влюбилась. У неё всегда было именно так. На полную, выкручивая регулятор чувств на максимум, возводя всё в радикальный абсолют. Но в этот раз «люблю» противоречило «презираю». И всё, что у неё осталось от Баронессы фон Хельман — сумасшествие и пятнистые очки, которые она берегла как зеницу ока.