Часть 1
27 июня 2021 г., 20:08
Стоит один раз дать слабину — можно садиться на чемоданы.
Когда это бы началось, неизвестно, но Баронесса фон Хеллман не заметила сигнал. Слабину, которую она дала же, никогда не говоря «спасибо», потому что так делают только слабые люди. Какая ирония. О, нет, и ни в коем разе она не связана с новой модисткой ее лучшей подруги, некогда бывшей лицом ее бренда и оставившей его. Сначала одно платье украсило по-прежнему обворожительную модель, вышедшее не из-под пальцев умелых швей дома Баронессы, но увидевшее свет благодаря некоей амбициозной выскочке Тине Сент-Бернар, так любившей подчеркнуть свой перфекционизм изысканно безупречными геометрическими силуэтами. За ним еще одно. Что ее начальнице баловство и разнообразие, то Баронессе ножом по сердцу. Но она продолжала улыбаться на камеры, а ночами высказывать просто-подруге все, что думает об этой ужасной Тине, между крепким привязыванием к изголовью роскошной кровати и нещадным отхлестыванием.
А модистка продолжала выполнять свою работу да появляться на приемах за спиной своей новой начальницы, выполняя функцию немного секьюрити, немного украшения и большей частью — молчаливой ассистентки. «Простите ей ее манеры, она никогда не улыбается», — мило хихикая, представляла бывшая модель Тину своей просто-подруге.
И это была неправда.
Сент-Бернар улыбнулась, когда в поле ее зрения оказался невротичный молодой человек на подхвате у бизнес-акулы в мире высокой моды. Он был безупречен — так же, как и ее творения. Но платья и костюмы не бегали нервно черными глазками-бусинками в поисках мгновенных ответов. У них не дрожали красивые, ухоженные руки с тонкими пальцами. И уж точно они не обладали высоким, мягким, похожим на кошачье мяукание при виде солнечных зайчиков голосом, в котором то и дело звенели пугающе услужливые нотки.
Джеффри был безупречен, и в этом крылась его главная беда.
***
Его вгоняла в тревогу любая мысль о несовершенстве, но… человеческая природа изначально несовершенна. Так говорила ему Тина, наглухо захлопывая за его спиной дверь своего дома. Но он ведь за этим пришел? Пришел сам, на край бездны, за полетом в никуда без страховки. «Говори мне, что чувствуешь. Дай знать, что не так. И дай знать, стоит ли игра свеч». Вкрадчивый шепот хорошо поставленным, неторопливым, льющимся как патока контральто сопровождался точно рассчитанными, оттого такими остро-приятными прикосновениями пальцев модистки, похожих на иглы не формой, но содержанием — столько опасности, мастерства и страсти, сконцентрированных в одной точке. От одного мягкого, ненавязчивого поглаживания где-то у линии роста волос Джеффри бросило в дрожь — совсем иного рода, не ту, которую он каждый раз испытывал под тяжелым взглядом Баронессы. Он позволил себе изменить дыхание и — о ужас — даже издать тихий, еле заметный, больше похожий на выдох стон. То, о чем ассистент даже помыслить не мог. За свою богатую профессиональную жизнь Джефф видел немало женщин разного сложения и его нечем было удивить, нечем очаровать, нечем «покорить». Что ж, Сент-Бернар смогла. Настолько, что тот, едва закончился рабочий день, отложив все дела и позабыв о приличии, поехал к ней. Прекрасно зная, чем это может кончиться. Зная, что, когда он вернется и к его парфюму примешаются чужие нотки, Баронесса учует это и придет в ярость, ломая в пальцах очередной карандаш. На ее собственность посягнули жесточайшим образом — вот уже второй раз. Но оно того стоило. Шейный платок с инициалами дома Баронессы покинул свое место, пуговицы одна за другой выскальзывали из петель на пиджаке — Тина не спешила, предпочитая насладиться моментом. Джеффри готов был поклясться чем угодно, что на публике модистка выглядела как истая пуританка строжайшего нрава, но под костюмом из английской шерсти дремало нечто темное, насквозь порочное, то, что заставляло его глаза закатиться, колени — дрожать, а дыхание — сбиваться. Тина не была соблазнительницей в привычном понимании, ей куда больше подходило сравнение с легендой Золотого века Голливуда Марлен Дитрих, что привлекало больше женщин, нежели мужчин. Последние боялись ее, и неизвестно, что их настораживало больше: ощущение конкуренции или страх попасть под гипноз, которым Сент-Бернар нередко убеждала представителей именитых домов моды пойти на ее условия, уступить ей. Но когда она обратилась к Джеффри в момент их первой встречи, тот не мог не повиноваться. За него всегда говорила Баронесса и, как правило, на этом все и заканчивалось. Но только не для Тины. «О чем Вы, я просто ассистент…» «Просто ассистент просто Баронессы? Да Вы скромничаете, молодой человек». Страх перед Баронессой, ее властью, ее влиянием, ужасом при одной мысли, на что она способна пойти, чтобы не допустить даже падения тени на ее трон, сковывал, застревал в горле, и Джефф молчал. Но в тот момент он говорил сам, прекрасно зная, что в присутствии женщины, не терпящей притязаний на свой статус, это подобно смерти. Есть что-то, что сильнее страха. Вся эта кристально ледяная стена таяла на глазах вместе с остатками больного, измученного рассудка, и Джефф осознал, что наконец может свободно дышать. Опустить плечи. Разжать губы. Разрешить мыслям течь именно так, как хочется, не выверять каждое слово в ожидании одобрения. Отпустить вожжи, и пусть все идет своим чередом. Прямо как сейчас. В ее руках было хорошо. Так спокойно, что постепенно на него находила расслабленность, которую он не мог себе разрешить по долгу службы — Тина же ждала от него искренности, не беспрекословного послушания. О, она ее получит. Знал ли он, что в ее глазах он был произведением искусства? Догадывался. Но ничто нельзя утверждать наверняка. Он даже не обратил внимания на то, что его спина наткнулась на слегка ворсистую, приятную коже ткань костюма — по-прежнему одетая Сент-Бернар держала в своих объятиях полностью обнаженного мужчину, и ее ладони собственнически, словно оценивая материал для сотворения очередного шедевра, оглаживали его тело. Гладкое, будто выточенное из мрамора, стройное, со слегка обозначенным барельефом мышц и потрясающе тонкой талией, опоясанное кольцом чужих рук; поразительная плавность и податливость, даже грация, расцветшая в нужных руках — ассистент Баронессы вполне мог бы сам выходить на подиум в качестве модели, но сейчас его красота служила совсем иной цели. Светлые, уложенные «лесенкой» волосы оказались совсем близко к лицу Джеффа, и в следующее мгновение он вздрогнул, невольно прижимаясь сильнее к женскому телу, от прикосновения кончика горячего, влажного языка к шее рядом с сонной артерией. Если бы в следующий момент в него вонзились острые зубы, Джеффри бы ничуть не удивился и даже не стал бы сопротивляться — он сам, добровольно сдался на ее милость, зная, на что идет. Но вместо смертоносного укуса он получил совсем иное. Простой поцелуй достиг цели, как точный выстрел, он пришелся точечно на особо близко проходящее к коже скопление нервных окончаний, а чувство было такое, будто вдоль всего тела пустили горячечную искру, но это оказалось лишь аперитивом, достаточным, чтобы сжечь мосты с реальностью, но все же аперитивом. Уже потом, будучи глубоко, бесповоротно влюбленным в эту молчаливую, невозмутимую, стойкую, как скала, и полную сюрпризов женщину, Джеффри спросит, должен ли он был ответить ласками ей. На что Тина еле заметно сощурит двухцветные глаза и скажет, что она получила все, что хотела. Она получила его, безукоризненно вымуштрованного, зашуганного ассистента — и вернула ему человечность, которой присущи некоторые слабости. Ее любовь казалась отравой, угрозой для идеального мира, в котором не было места вольностям, темные, насквозь порочные желания пробивались на свет и заявляли о себе, и Джеффри даже не мог бы ответить, было ли это с ним с самого начала или же это тлетворное влияние модистки, хорошо притворяющейся чьей-то подчиненной. Эти желания… сладко тянули внизу живота, и Сент-Бернар услышала их, ее прикосновение было ответом, заставившим Джеффа зашипеть сквозь зубы, вскинуть подбородок, вытянуться как струнка в сладкой судороге, зажмуриться до белых кругов — в другое время, в другом месте он бы посчитал все происходящее низким, вульгарным, пошлым, а сейчас же молился только об одном — чтобы это не заканчивалось. Умелые пальцы Тины на удивление спокойно, мерно, методично сводили его с ума, наверное, в прямом смысле — при здравом рассудке вряд ли можно так метаться, беззвучно умолять «еще», просить, просить, просить… они, казалось, предугадывали каждое движение точеных бедер Джеффри, следовали за ними или же вели — невозможно было ответить однозначно, — и где-то на краю сознания промелькнула мысль. «Она не отпустит меня…» Не отпустит, пока не получит свое. Тина не скрывала своего возбуждения, Джеффри чувствовал это по обжигающим его шею выдохам, по легким покусываниям мочек ушей, по тихому, еле уловимому дыханию, когда модистка прислушивалась к легчайшему аромату дорогого мужского парфюма, напоминавшему прикосновение крыльев бабочки. Все это превращалось в заколдованный круг: оттого, что он заводился все сильнее, она тоже получала откровенное удовольствие, и он это же удовольствие ощущал, перенимал, окончательно теряя связь с окружающим миром. Уже было неважно, как он выглядел в ее глазах, как он сам потом будет смотреть ей в глаза на официальных мероприятиях и вспоминать все, что произошло этим вечером, скрывая стыдливый румянец, и видеть, что сама Сент-Бернар непоколебима и спокойна, будто между ними ничего не было. Неважно, все это неважно, просто пусть она делает с ним что хочет, что привидится в самых безумных фантазиях, да, он принадлежит ей, он только ее, всецело, безраздельно, она его госпожа, хозяйка, он готов стать для нее кем угодно, лишь бы не разрывать эту странную, пугающую, но ставшую жизненно необходимой, как воздух, связь… мысли путаются, носятся по кругу, слова теряются в этом вихре, пожалуйста, еще, вот так, пожалуйста, тяжело дышать, но я не хочу, чтобы это заканчивалось, да-да-да, мисс Сент-Бернар, Тина, Тина, я люблю Вас!..***
Не было ничего удивительного в том, что Джеффри крепко уснул. Он и так очень хорошо продержался для человека с обостренными ощущениями. Все, что ему сейчас нужно — покой, тишина и глубокий сон, которого ему наверняка не хватало за годы бытия ассистентом перфекционистки с психопатией. Пора наверстывать упущенное и восстанавливать поврежденную психику. Не будет таким дерганым и тревожным. Поправив на спящем ассистенте легкий плед, Тина поднялась, разбирая на столе бумаги, чертежи, эскизы, пока не докопалась до небольшой записной книжки с закладкой. Долистав до нужной даты, она, зажав в зубах колпачок от ручки, сделала запись посреди множества таких же пометок. «21:30. Джеффри».
