In the common sense

Ты же знаешь, я никогда тебе не умел отказывать. Джаспер говорил, смотрел, двигался и дышал под этим слоганом, заведомо понимая, что его безропотная покорность, граничащая вечно с желанием доказать и обозначить независимость при закручивании гаек, с самого детства играла с ним злую шутку; Круэлла ждет, что Джаспер повторит это изученной мантрой и сейчас, когда она, усевшись на его бедра, закончит наконец-то затягивать последние ремни на его затылке, когда она, бесконечно горячая, тяжелая на его бедрах, — спешащая, с высунутым кончиком языка, — даст знак, что говорить наконец можно. Можно подать голос. Она ждёт, что он осознанно скажет это, когда они уже стали давным-давно взрослыми. Он уже давно замечал, что хищные повадки перестали вклиниваться в размытые границы нормы, к которым Эстелла (мертвое имя, которое давно стоило бы забыть) никогда на самом деле и не стремилась. Её подлинная сущность была дикой и необузданной, как природная стихия, как обжигающий вкус бренди, как джаз, под который выплясывают до упаду в танцевальных клубах после изнурительного рабочего дня. И глупо было бы надеяться её приручить, хотя ему казалось, что он и не безуспешно пытался, в то время как она уже сумела сделать это с ним. Джаспер терпеливо не опускает ладони ни выше, ни ниже, держит их на её талии, надеясь лишь, что она не забудет сказать ему после спасибо, и тепло его рук греет её бока, приятно ощущается сквозь чёрный шёлк, согревая и его, и её. Круэлла его и благодарит, но своеобразно, как умеет одна она: размыкая губы лишь для оставленного поверх намордника поцелуя, окрашивающего железные, скрепленные вместе прутья, алым цветом. — Тебе так идет, Джас. — она улыбается искренне, отступает ненадолго назад, чтобы осмотреть его издалека, и Джаспер клянется себе, что за такую улыбку он готов украсть для неё что угодно, готов принести к её ногам всё, чего бы она ни пожелала; он готов сложить и упрямость, и гордость, если Круэлла этого хочет, если она продолжит покидать свою мрачную обитель, именуемую комнатой, и продолжит вот так на него с лукавством и плохо скрываемой нежностью смотреть. Это была правда, он никогда не умел ей отказывать. И когда Круэлла, разделяемая с ним маленькой решеткой для его рта, щелкает опасно зубами на игривый манер, словно волк, доказывающий перед вшивой дворняжкой, что главная опасность таится в его лице, Джаспер не сдерживает восхищенного вздоха. Иногда она пыталась убедить их, что им обоим это было не нужно и не стоило усложнять. Иногда она и вовсе его отталкивала, словно боялась, что слишком крепко привяжется к моментам совместного утреннего пробуждения, чашке кофе в постель и сухому, но крепкому поцелую поверх её губ, не разделённого намордником, как комфортной для неё социальной дистанцией. Иногда Круэлле было необходимо высказать ему мысль, что ему будет лучше с кем-то другим. По-настоящему лучше. Потому что у неё самой «дом» был непрочен, расколот на две части, разрушен ещё задолго до их встречи. В таком спокойствия никогда не отыскать, сколько ни ищи. Ещё Линкольн смел это заметить. А он считался не последнего ума человеком. Только вот Джаспер был упрям, прямолинеен, привязан, а ещё очень сильно в неё влюблен, чтобы обращать на столь незначительные мелочи внимание. — Ты и в детстве была такой. Что изменилось сейчас? — Всë. — она отрешенно хрипит не своим голосом и на него не смотрит, печально склонив голову к плечу, повторяя ещё тише: — Всё. И кулак сжимает на шёлковых простынях, его гонит, как и обычно, зная, что он воспротивится, позлится, но всё же уйдет, а потом носом зарывается в ткань, собирая с неё остатки его горького запаха, желая, чтобы он поскорее вернулся. А ему и не нужен был никто другой. Он умел смотреть так только на неё: зажато, с долей испуга и искренней взволнованной нежностью во взгляде, когда она хлопала его в поощряющей манере по щеке или запускала пальцы в кудряшки, растрепывая их, словно он был её домашней зверушкой. Сидя по вечерам в одном из баров Лондона, Джаспер раздумывал, насколько это было адекватно и правильно. Но по отношению к Круэлле относить эти два слова после всего произошедшего было в высшей мере глупо. Она была сумасбродкой, которую ещё стоило поискать. Но она была его сумасбродкой. И в этом вся была разница. Он смотрит на мутную жидкость внутри своего стакана, смотрит на других женщин, смотрит и думает, заволоченный престранными мыслями, погруженный в них, словно Джек из «Титаника», идущий ко дну. Ни одна из окружающих его девиц не вызывает того, что в нём вызывает она. Ни одна из них не кажется ему достойной стать его Розой. И пускай Джаспер терпеть не может её истерики, ненавидит, когда она сравнивает его с бабуином, когда она беспочвенно кричит и лупит его по груди, возвращается он всё равно обратно к ней. Всегда. — Ну что, умудрился с кем-нибудь из них поразвлечься? — она спрашивает обиженно, поджимая упрямо кроваво-красные губы. Потому что знает, что на самом деле он ей нужен. Он видит, остатки Эстеллы прячутся в её слезах, когда она пытается убедить себя и его, что они друг другу ничем не обязаны. Но Джаспер, скидывающий тяжёлый пиджак на резную спинку её стула, проходит спокойно вперёд, её лицо в свои ладони захватывает, заглядывая в него сверху, а сам, вместо ответа, оставляет крепкий любящий поцелуй на её лбу. Круэлле кажется, что связи, особенно близкие, ни к чему хорошему не приводят. Но Эстелла, догнивающая всё ещё внутри, пугливо забившаяся на задворках сознания, преданно верит, что ради Джаспера можно сделать одно единственное маленькое исключение.