Научи меня любить

Серые облака застилали хмурое небо над Питером. Северная столица осунулась и поблекла, как будто все краски стекли на асфальт вместе с крупными каплями дождя. Его потоки лились с неба, скрывались в водостоках и хлестали по машинам и стёклам домов. Приютившийся на окраине города старый дом как будто сгорбился под этим дождём, стал ещё меньше, чем был раньше. Хлипенький забор казался настоящими тюремными решётками под проливным дождём. На сером подоконнике, за которым шумел ливень, притаился худенький длинноногий мальчишка, который свернулся клубочком в самом его углу. Рыжие волосы слиплись: парнишка попал под дождь, пока бежал обратно, сбивая ноги. Сегодня с самого утра Серёжа сбежал к реке: порисовать и посидеть в одиночестве.В свой день рождения ему не хотелось никого видеть. Вернее, хотелось. Одно жутковатое, но очень любимое им существо, которое, увы, появлялось лишь когда считало нужным, а потом пропадало так же бесследно. Его можно было не ждать и не искать, - всё равно по зову не придёт, считает это ниже своего достоинства. Существо звали Птицей. Этот метафорический то ли зверь, то ли человек, появлялся по вечерам у постели Разумовского. С самого детства, и до настоящего момента, когда он, уже взрослый, - шестнадцать лет пацану стукнуло, как этим можно было не гордиться! - сидел, согнувшись и уронив вихрастую голову на коленки. Птица всегда был с ним. Может, это было глупо, странно, даже нелогично, в конце концов, но Серёжа любил это существо. Поначалу он даже принимал его за падшего ангела - на эту мысль его натолкнули большие крылья незнакомца, - но после тот мягко, но очень доходчиво объяснил мальчику, что тот ошибался. Птица не был ангелом. Ни внешне, ни, упаси боже, внутренне. Порой Разумовский находил поступки своего друга даже слишком жестокими, но никогда об этом не говорил. Зачем Птице было знать о том, что его друг в нём сомневается? С выходцем из тьмы было хорошо - и этого было вполне достаточно. Мальчик свесил одну ногу с подоконника и тоскливо вздохнул. Брызги дождя отскакивали от подоконника и летели в него. Штаны и один рукав футболки были уже влажными, и рыжего парнишку пробирал липкий холод. Как хорошо, что сейчас у работников детдома был обед - а иначе обязательно пришла бы с проверкой толстая тётка, имени которой он не запомнил - она начала работать недавно, но уже закрепилась как строгая и подчас скандальная дама - прогнала бы пинком под тощий зад и с треском захлопнула бы старое окно. Серёжа с подступающей к горлу грустью взглянул на обшарпанные стены, рассохшиеся рамы и облупившуюся краску. Тут было всё родное... Но, господи, какое же старое - аж до боли, которая отдавалась в челюсти и противно ныла в зубах. Когда он вырастет, он всё-всё здесь изменит!... -... И не холодно тебе? На подоконник легла большая неровная тень, а в следующую секунду Серёжу сграбастали сильные шершавые руки и притянули к тёплому телу. Мальчик пискнул, скорее от неожиданности, чем от страха, чем вызвал насмешливую улыбку существа, которое тоже забралось на окно и накрыло детдомовца крылом. Над головой Разумовского зашуршали перья, и чуть выше головы пролегло сильное птичье крыло с тёмными перьями. Серёжа поёжился, чувствуя, как приятные мурашки бегут по спине, и повёл плечами. Внутренняя сторона крыльев была горячей, и после холодного дождя прижиматься к крепким мышцам и груди друга было настоящее блаженство. Птица с немного надменной, но всё же заботливой улыбкой наблюдал за тем, как замёрзший подросток устраивается у него под боком. А затем неожиданно склонился к рыжей макушке, вдохнул запах какого-то дурацкого яблочного мыла, полевых цветов и горьковатого дыма. Ткнулся сухими губами в волосы, заставив мальчика замереть на месте и смущённо покрутить головой. Серёжа в ответ только вывернул шею, чтобы посмотреть на старшего друга и тихо, как-то хрипло пробормотал: - Ты... Чего? - Чего-чего. - Птица усмехнулся, растягивая тонкие бледные губы. Жёлтые глаза тёмной сущности блеснули весельем. - Взрослый уже стал, большой мальчик. Разумовский опустил глаза и поёрзал на подоконнике, крепче прижимаясь к Птице и почти ложась на него. Щёки мальчика понемногу начинали гореть, а на веснушках этот румянец полыхал ещё более отчётливо. Серёжа нервно сцепил пальцы, не решаясь поднять глаза на собеседника. Ему очень хотелось обнять Птицу - если тот позволит, конечно: нежности эта тёмная сущность не любила, - или спросить что-нибудь, но неожиданно нахлынувшее смущение не позволяло. Птица вольготно расположился на подоконнике, сильные бёдра, обтянутые тёмной грубой тканью, касались ног юноши. Они сидели, как давние друзья, молча и не обращая внимания на крупные капли, которые стекали по чёрным крыльям. Уже лет с тринадцати Серёжа начал догадываться, что что-то в их отношениях было не так. Не так, как должно быть в отношениях друзей или отца и сына. Птица ему ещё с самого начала сказал, смешно морща нос: "не смей называть меня отцом. Я - это ты, только старше". И Разумовский воспринял это легко, без надрыва, как будто так и надо было. Он, значит, он. Тем более что новый друг и правда был похож на него - только значительно старше. И лицо было более утончённое, глаза - золотисто-медовые, моментами яростные и очень притягательные. А ещё, - Серёжа разглядел это мельком, когда Птица его не видел или сделал вид, что не видел, - тело его было покрыто мягкими, плотно прилегающими к коже перьями. Они лежали красивым блестящим покровом на груди, руках, и, возможно, ниже... Об этом Серый старался не думать. Его всегда "клинило" на этом моменте, и сдержать невольного стона не удавалось. Он - подросток, и от одной мысли о столь интересующем его существе парнишку бросало в жар и в холод, щёки начинали гореть, а где-то внутри собирался тёплый комок, тянущий и приятный. Сердце начинало стучать чаще, чем полагалось по всем правилам приличия. И вот именно поэтому сейчас Разумовский смущался, вздрагивал плечами и морщил веснушчатый нос, пытаясь не чихнуть. Эта нервная привычка морщиться у них с Птицей была одна на двоих. Знала ли эта тёмная половина самого Серёжи о том, что было в голове у его "младшего" - это был вопрос. Серёжу просто обняли - крепко, чуть царапая плечи длинными ногтями-когтями, - пропустили руки подмышки, и так, обхватив под грудью, подняли и пересадили на птицевы колени. Само существо по-собственнически положило голову на плечо подростка, прижимаясь своей горячей щекой к его - замёрзшей. Огненные волосы смешались, и Серёжа вздрогнул, не зная, куда девать ноги. Он сидел у Птицы на коленях, откинувшись головой на широкую грудь последнего. Да, Птица и раньше обнимал его так, крепко и совсем не по-дружески, но в этот раз сам Разумовский чувствовал себя иначе. Он ведь уже взрослый. Совсем взрослый, честно-честно. Очень хотелось повторить вопрос, заданный когда-то давно, но на который Серёжа так и не получил положительного ответа. "Можно ли тебя поцеловать?" В первый раз, когда он это спросил, они сидели у речки, вечером, в почти полной темноте. Серёже - четырнадцать, он рухнул в свою детскую любовь с головой и не знает, как её выразить. Он где-то слышал, что поцелуи - это то, как взрослые выражают свою любовь. Правда, он помимо этого ещё немало чего слышал от старших ребят. Но они говорили о какой-то гадости, мерзко шутили про постель, и у Разумовского не возникало не малейшего желания проверить это на практике. А вот поцелуи... Птица не любил ласку, ершился и презрительно шипел на любые попытки проявить нежность. Но и он иногда целовал мальчика в макушку или щёку, как правило, бросая короткое "я так тобой горжусь". А тогда Серый, опьянённый этой личной атмосферой, удачным совместным делом - Птица научил его новому хорошему приёму, - и близостью знакомого, привычного тепла впервые повесился на шею к наставнику, и, пока тот не успел оторвать от себя тонкие мальчишеские руки, быстро чмокнул в щёку. Попытался достать до губ, но не получилось - Птица с тихим злым шипением оторвал от себя ребёнка и больно сжал запястья в своих когтистых руках: - Не забывайся. Серёжа замер, во все глаза глядя в лицо Птицы, в светящиеся в темноте глаза, чувствуя, как губы дрожат, а на глаза наворачиваются предательские слёзы. Само существо тоже увидело это, вздохнуло глубоко и серьёзно, разжимая руки. А затем Птица неожиданно похлопал по бревну, на котором они сидели и с которого Серёжа вскочил, чтобы поцеловать его: - Сядь. - П-прости... - Разумовский плюхнулся рядом: у него почти подкосились ноги, а к горлу подступил комок. Птица оттолкнул его. Значит, эти чувства не взаимны? Осознание жгло болью, и злые слёзы готовы были хлынуть из глаз. Мальчик сжался, ожидая чего угодно: что странный передруг-недолюбимый посмеётся над ним - влюбился во взрослую версию себя, идиот, - оттолкнёт или скажет, что он, Серёжа, просто мелкий для таких чувств. Но Птица молчал. Не мигая, смотрел на него, спокойно расправив чёрные крылья. Они лежали на песке, давая понять, что хозяин их спокоен и не опасается нападения или угрозы. Обычно Птица закутывался в свои крылья сам или кутал в них Серёжу, и расправлял только наедине со своим маленьким другом. Наконец, он заговорил. Каркающий хриплый голос показался ещё более язвительным, нежели прежде: - Ты ещё маленький, Серёжа. Я не могу ответить на твою, - он скорчил странное лицо, что-то среднее между отвращением и непониманием, - любовь. Сначала подрасти. Разумовский почти не слышал его. Вцепился в изящные, но всё же широкие мужские ладони и сжал в своих тонких пальцах. Голос его дрожал: - Но я сейчас тебя люблю, Птица! Можно... Я тебя поцелую? Всего один раз? Ну пожалуйста... Золотые глаза блеснули некой грустью, и Серёжа заметил, как из них исчезло раздражение. Птица больше не злился за его необдуманный поступок. И мальчик чуть не ахнул, когда тёмная сущность, так похожая на него самого, вдруг, помедлив, подобрала и сложила крылья. Сползла с бревна и опустилась на корточки. Когтистые пальцы легко сжали ладони подростка, а затем Птица склонил голову и невесомо поцеловал сбитые костяшки. Коснулся сухими губами пальцев и тихо прошипел, растворяясь в вечерней темноте и оставляя Серёжу одного - испуганного и смущённого случившемся: - И я люблю тебя, птенчик. И потому не трону. Вырасти должен сначала... Маленький... Последние слова утонули в плеске волн, но в ушах у Разумовского ещё долго стоял это шёпот-шипение, знакомое и одновременно чужое. Серёжа это запомнил. В ту ночь Птица в первый раз не пришёл спать вместе с ним. Раньше две сущности спали рядом, на одной кровати, причём Птиц терпел и тесную постель, и то, что Разумовский во сне неосознанно цеплялся за его крылья и руки, по-птичьи горячие и очень чувствительные, и даже иногда дёргал за перья. Так было когда Серёжа был маленьким. Всю жизнь, пока тот себя помнил. Он даже не знал, откуда взялся Птица, и воспринимал его как должное. Так что когда собственное "я" отказалось спать с ним в одной постели, Разумовский спать и вовсе не лёг, - просидел всю ночь у изголовья кровати, там, где порой сидел Птица, если не спал рядом. А может, он никогда и не спал вовсе? Подросток этого не знал. Он всегда засыпал раньше своего незримого для окружающих друга, и потерять его для хрупкой детской души было мучительно-больно, почти невыносимо. К счастью, Птица появился на следующий день. Ни словом не обмолвившись о произошедшем вчера, тёмная сущность вела себя так, как будто всё было в их отношениях по-прежнему. Так оно и было... До сегодняшнего дня. Разумовский затаил свои чувства, спрятал их от окружающих. Но иногда... Иногда он подолгу сидел и рисовал Птицу. И потом - через слабые, для вида, протесты последнего, - отдавал их тёмной сущности. Птиц гортанно урчал, аккуратно расправляя тетрадные листы, чтобы не помять и не порвать когтями: всё же гордыни это существо было не лишено. А сегодня Птица впервые позволил себе такую вольность. Обнял, посадил на колени, что-то задумчиво промурлыкал в ухо и положил голову на плечо рыжего парнишки. Можно даже было сказать, что Серёжа был счастлив. Его не смутило ни растущее напряжение, покалывающее кожу где-то в пояснице, ни внезапно пересохшие губы, - авось пронесёт и Птица ничего не заметит, - ни даже послышавшиеся на лестнице торопливые шаги. С верхнего этажа прыжками спускался другой мальчишка. Высокий, чуть загорелый под тёплым летним солнцем, темноволосый и весь исцарапанный, с разбитыми локтями и криво залепленными пластырем коленями. Такой же подросток шестнадцати лет, чуть старше Серёжи - что с него взять. -... Здорóво, Серый! Мальчишка остановился на последней ступеньке, расплылся в улыбке и поднял что-то над головой. Заблестели на свету капельки воды, и Волков фыркнул, когда несколько из них попали к нему за воротник. Он помахал букетиком полевых цветов и скромно улыбнулся: - Я тебе... Принёс. Ты эту фигню пахучую любишь. Разумовский вздрогнул, сдвигая колени. Услышал то ли сердитый, то ли ещё какой вздох от Птицы над своим плечом и тихо выдохнул, мгновенно бледнея, как полотно: - Олег? Не стоило... - Ещё как стоило, - Волков подошёл к окну, хотел запрыгнуть, но передумал. Вместо этого аккуратно положил букетик душистых цветов, которые наверняка нарвал у реки - вон какой мокрый пришёл, даже не удосужившись спрятаться от дождя, - на подоконник и пододвинул ближе к другу детства. И пусть Олежа смущался, неловко шаркая ногой, и отзывался так пренебрежительно о цветах, по глубоким волчьим глазам было видно, что Серёже он их не из чисто дружеской привязанности принёс. Что сейчас Волче хотел сказать что-то очень важное, что-то, к чему Разумовский готов не был и что бы точно не понравилось собственнику-Птице. Он и так Олега не любил, считал, что тот делает из него, Серёжи, тряпку половую, но сейчас это переходило все допустимые границы. Острые когти впились в плечо Разумовского. Рыжик крепко зажмурился, пытаясь дышать через раз. Олег, кажется, говорил что-то, тоже смущаясь (что поделать, драки и поделки самодельного оружия Волкову давались легче, чем признания в любви), но Сергей не слушал. Он сжимал до побеления собственные ладони, кусал обветренные губы и очень хотел что-нибудь сказать, возразить в ответ на эту тираду. И, наконец, когда друг своим ломающимся почти детским голосом выпалил: - Серый... Ну, тут такое дело. Ты мне нравишься, Серый. Вот, как всем девчонки нравятся, а мне ты. - В этот момент Разумовский не выдержал: отнял руки от лица, красный, как рак, и стремительно выкрикнул: - Не надо! - Ч-чего не надо? - Волков аж отпрянул от подоконника, глядя на друга, у которого разве что слёзы по щекам не текли. Снова раскрасневшийся, с дрожащими губами и влажными глазами, будущий гений крикнул, уже не сдерживаясь: - Уходи! Лапа на плече сжалась крепче, и Серёжа знал, даже не оборачиваясь, что Птица за его спиной улыбается. Он быстро протараторил, не поднимая на Олега красных глаз: - Не нужны мне твои признания, и цветы не нужны. Забирай. Волков вздрогнул, когда букетик с подоконника полетел на холодный грязный пол, да там и остался лежать. Разумовский побледнел, вглядываясь в злое лицо друга. Он не кидал этот букетик. Мог поклясться, что связку цветочков подтолкнула к краю рука Птицы, и внутренне замирал от этого. Птица... Тоже не хотел, чтобы Серёжа встречался с Олегом? Неужели... Ревновал? Хоть самую малость? Разумовскому хотелось бы в это поверить. И потому он решился на последний, отчаянный шаг - сказал как можно чётче и глядя Волкову прямо в глаза: - Я люблю только Птицу, и ты это знаешь. Пожалуйста, - на этом моменте его голос всё же дрогнул от накопившихся эмоций, - оставь нас. Ты ему тоже... Не нравишься. Губы Олега дрогнули, вихры тёмные волос колыхнулись в такт порыву ветра, ударившему в открытое окно. Видно было, что подросток еле сдерживается, чтобы не заплакать в присутствии того, кто разбил ему сердце. Разумовский сжался, боясь дышать. Он не хотел этого. Волков был ему другом, очень близким другом, с которым можно было поделиться всем... Почти всем. Он не был виноват в том, что Серёжа любил другого человека - а человека ли? Но Олег и правда был сильнее свалившегося на него. Он гордо вскинул голову и процедил сквозь сжатые зубы, чтобы голос казался твёрже: - Никакого Птицы не существует. Если я тебе не нравлюсь, можно было сказать прямо. - Но... - руку Разумовского сжала чужая шершавая ладонь, а голос прошептал в ухо, обжигая дыханием щёку: "Оставь... Он никогда тебе не верил. Пусть идёт." Олег, уже стоя на лестнице, вскинулся и неожиданно зло прокричал, убегая по ступеням вверх: - Ты просто псих и врун! Нет твоего Птицы, ты сам его выдумал, а теперь недотрогу из себя строишь... Ненавижу тебя!.. Последний выкрик заглушил сильный хлопок двери - Волков заперся в их общей комнате, твёрдо зная, что Разумовский за ним не последует. Так и вышло. Серёжа ещё сильнее съёжился, всхлипывая под удаляющиеся шаги. Замечательный день рождения, заебись просто! Он потерял друга, которого любил не меньше, чем Птицу. Он ведь не виноват в том, что ТАК он любил только эту тёмную сущность. Подросток сполз с птицыных колен, и, не оборачиваясь, попросил у молчаливо торжествующего наставника: - Пожалуйста, оставь меня. - Неужели малыш решил уйти поплакать? - отозвался Птиц в своей привычно-язвительной манере. Серёжа хлюпнул носом, быстро вытер его рукавом - нельзя было предстать перед старшим "тряпкой" - и тихо, но очень твёрдо ответил, пытаясь донести до Птицы свою мысль: - Дружба... Она тоже важна. Не меньше, чем любовь. Тот только неопределённо пожал плечами, прикрыв золотистые глаза. Встряхнул крылья, да так, что на пол хлынул целый поток дождевой воды. Прошипел, перед тем, как отступить в тёмный угол под лестницей и раствориться там: - Я приду вечером. И помни, дружба может быть только с тем, кто тебе безоговорочно верит. Как я... -... Как ты. - Тихо повторил Серый, и не выдержал: разрыдался, зажимая себе рот рукой и вздрагивая всем телом. Сел на корточки, поднимая букетик и прижимая его к груди. Почему и Птица, и Олег не могли ужиться вместе? Он ведь мог любить одного и дружить с другим... Почему они этого не понимали? ***** Лёгкий ночной ветерок колыхал старенькие занавески на окнах библиотеки. Дешёвый ситец давно выцвел, но в мягких сумерках это было не слишком заметно. На полу, среди редких стеллажей - какая-никакая, а детдомовская библиотека располагала порядочным запасом книг, - сидел, подобрав под себя ноги, худощавый мальчишка. Он разложил на полу одеяло, которое утащил из своей же комнаты. Скрестил ноги и закусил губу. Сгорбленный, напряжённый и нетерпеливо ожидающий появления нужного ему существа. Наконец, из тьмы начал собираться некий материальный образ. Проступили очертания высокой, изящной, но нечеловеческой фигуры. Птица вышел из тени, сверкая глазами и явно довольный собой. Призывно раскинул крылья, ожидая, что парнишка бросится в его объятия, но, заметив, что никакой ответной реакции не следует, медленно подошёл и сел на самый краешек импровизированной постели. Серёжа дрожал. Это стало видно сразу же, когда Птица опустился рядом с ним. Юноша вздрогнул, поднял голову. Глаза у него были мутные, тревожные. В воздухе ощущался терпкий запах какого-то пойла, которое Серёжа лет через десять и в рот бы не взял. Но сейчас - другое дело. Сейчас он глотнул какой-то дряни, чтобы успокоиться и осмелиться попросить о том, чего ждал долгие два года. Попросить научить его любить. Любить по-настоящему, по-взрослому. Так, как обещал Птица. Сам Птица смотрел на него, не мигая и не произнося ни слова. Ждал. И Разумовский точно знал - ОН будет ждать столько, сколько будет нужно. Птица был терпелив к нему, даже ласков: этакой грубоватой нежностью были пропитаны все его действия по отношению к воспитаннику. "Птенчику," - как он называл его в детстве. И Серёжа многое отдал бы, чтобы снова услышать это "Птенчик" или "маленький", чтобы к нему снова прикоснулись ласково и заботливо, как к самому дорогому, что было у этого тёмного существа. Они были одним целым, как две капли крови из одной раны, как инь, янь и всё, чем там принято означать единство. И он был влюблён. Очень сильно влюблён, как, наверное, не смог бы полюбить кого-то другого. Даже Олега. Волков как-то разом испарился у него из памяти, не оставив тоскливых воспоминаний. Как верно отметила Луиза Олкотт в своей знаменитой книге:"... Ведь в шестнадцать лет ни душа, ни сердце не болят слишком долго". И сейчас единственное, чего хотелось Разумовскому, сидело прямо перед ним. С язвительной улыбочкой, светящимися в темноте как у кошки или совы глазами, скрещенными по-турецки ногами. Светлая ночь накрыла город, скрадывая очертания предметов и одновременно ярко освещая большую залу, эту интимную атмосферу, двоих существ, которые давно уже играли не по правилам. У Серёжи аж зубы сводило от бледной кожи лица и рук, острых черт, как будто высеченных из мрамора, хищного профиля. Он был слишком похож на это существо, и от этого только сильнее тянуло где-то внизу живота, а бельё уже стало влажным. Он не знал, почему именно Птица вызывал в нём такие эмоции, но отчего-то был твёрдо уверен: ему он может доверять. Они - одно целое; как можно предать самого себя? И потому Разумовский всё же попросил. Невнятно, наклонившись вперёд и оперевшись руками об одеяло: - Пожалуйста, поцелуй меня. Птица забавно склонил голову на бок, почти касаясь щекой своего же плеча. Растянул тонкие губы в улыбке, больше похожей на оскал: - А не рано? Серёжа порывисто вздохнул и откинул со лба непослушные волосы: они чуть завивались на концах, храня память о том, что Разумовский ещё почти ребёнок. Пусть подросток, почти взрослый, вытянувшийся и приобретший совершенно очаровательные черты лица и некое изящество, но всё же только подросток. И действует по-детски глупо. Опускается на четвереньки, почти ложась животом на одеяло. Пытается вильнуть красиво задницей, но не выходит. Ползёт к Птице, до красных кругов перед глазами откидывая голову. Ему так прогибаться трудновато: привык сидеть, согнувшись, за программными кодами. Но молодое тело - гибкое тело, и потому через несколько секунд парнишка даже входит во вкус. Придвигается ближе к Птице, в глубине души понимая, как глупо выглядит: он подкатывает к своей второй личности, но с другой стороны... Абсолютно плевать. У Птицы - сильные руки, тонкие бледные губы, и так давно интересующий Серёжу перьевой покров. Может это всё - галлюцинации. Может, Олег и прав, а Серёжа - просто шизофреник, но сейчас это не играет роли. Главное - янтарные глубокие глаза и когтистые пальцы, которыми Птица обхватывает подростка за подбородок и которые кладёт ему же на щёку. Разумовский твёрдо знает: эти глаза умеют полыхать дьявольским, леденящим душу огнём, а руки способны вырвать сердце у любого, кто посмеет ему, Серёже, помешать. Но с ним Птица ласков. Гладит лицо, гладкую кожу, задумчиво перебирая между пальцами мягкие рыжие волосы. Как будто раздумывает, не рано ли им переходить к ТАКОЙ стадии отношений. И Серёжа пытается решить за него. Вскинувшись, сам обхватывает ладонями изящное лицо с острыми скулами. Пытается поцеловать, но, не удержав равновесия, падает. Теперь они несколько в другой позиции. Птица нависает сверху, а Серёжа валяется на многострадальном полу, и до слёз смеётся над ситуацией. Неловкий он. Милый. И Птица, кажется, улыбается, видя такую забавную картину: у парнишки ноги на полу, головой он почти лежит на коленях тёмной сущности, и глаза блестят безудержным весельем. И сам Птица тоже чему-то рад. В глубинах его тёмной души он любит мальчика. Он - не только физическая оболочка, не только будущий преемник и друг. Он - любимый. Его любят странной, собственнической любовью, которая, сейчас почему-то выражается в неконтролируемой нежности по отношению к нему. И тёмная сущность решает для себя одну важную вещь: если он не может отговорить мальчика, он должен сам ему всё показать. Научить этой страсти, заставить слиться с ней и почувствовать, как человеку может быть хорошо. Показать все грани удовольствия. И потому Птица грубовато хватает Серёжу за волосы, тянет к себе. Парнишка, кажется, сам себе не верит. Быстро перекатывается со спины обратно на живот, и Птица, не церемонясь, подтаскивает рыжика поближе. Всё же хорошее Разумовский место нашёл. Ночью тут - никого, а разозлённый Олег соседа по комнате до утра не хватится, особенно когда увидит, что тот и одеяло с собой прихватил. А остальные... Разве им есть дело до тощего рыжего подростка, который рисует странные закорючки и красивых мужчин, похожих на себя, когда весь детдом бегает за девчонками, которые в этом году выпускаются? А вот Птице есть. Птица садится ближе, убирая крылья за спину, чтобы Серёжа не повредил ни себе, ни ему. Убирает серёжины волосы за бледные уши, усмехается. По очереди целует в обе щёки, на которых даже при бледном лунном свете видны веснушки и яркий румянец. А потом, наконец, - Серёжа на этом моменте жмурится и выдыхает, - в чуть приоткрытые губы. Разумовский дёргается, как от удара током, хватается за руки Птицы, которыми тот обхватывает его лицо. Тонкие серёжины пальцы сжимаются на запястьях наставника и уже... Не совсем друга. А Птица не торопится. Для тёмной сущности всё время - всего лишь череда событий, и этого времени у них предостаточно. И потому он поначалу лишь невинно целует - прижимается своими губами к чужим, чуть-чуть надавливая. Губы у Разумовского тоже сухие, да ещё вдобавок искусанные от волнения. Но не беда - Птица добавляет огня. Кончик языка просовывает между зубами, быстро обводит по кругу чужие губы. А когда Разумовский с тихим вздохом распахивает глаза от удивления и удовольствия, - действует уже настойчивее. Птице не нужно разрешения на действие, он хочет лишь убедиться, что не слишком нервирует свой объект страсти. Но Разумовского этот влажный поцелуй только заводит. Он пытается прижаться ближе, и по одному только судорожному вздоху можно понять: дорвался. Добрался до этого странного, влажно-тягучего удовольствия и теперь уже сам Птицу не отпустит. Да и в штанах у него влажно: возбуждение через край, и он уже давно запачкал смазкой бельё. Взрослый усмехается, глядя покровительственно-властно, так, что у подростка мурашки по спине бегут. Серёжа не знает, куда девать ноги, руки, куда вообще девать самого себя. Но зато это знает Птица. По-хозяйски приникает к губам Разумовского, целует нагло, в своей манере. Уже не ждёт и не даёт привыкать. Сминает и несильно покусывает губы, обводит их горячим языком. Нижнюю губу быстро начинает щипать и припекать, а тёмная сущность чувствует на языке железистый вкус крови и довольно мурлычет: - Вкусно... Серёжа уже не соображает ничего. Его этими же руками подтягивают к чужому телу, и коленом легко вклиниваются между ног, надавливая на стояк. Парнишку неожиданно прошибает током, он выгибается и протяжно вскрикивает. Вставший член натягивает ткань почти до боли, и от нарочито медленных прикосновений Птицы перед глазами вспыхивает яркое марево. Сам Птица ехидно улыбается. Кладёт ладонь на ширинку подростка, чуть сжимая пальцами сквозь ткань и одновременно целует приоткрытые губы. Языком раздвигает их, проникая в чужой рот. Разумовский пытается что-то сказать, но лишь закатывает глаза и силится сдвинуть ноги, потому что между ними хозяйничают пальцы взрослого любовника. Язык у Птицы горячий, мокрый, юркий. И то, как он целует, буквально выбивает почву из-под ног. Если бы Серёжа не сидел на полу, - обязательно во второй раз потерял бы равновесие. Потому что слишком хорошо. Птица целует кожу, кусает, лижет, давая прочувствовать весь процесс. Как будто действительно учит. Неторопливо сминает серёжины губы, раз за разом вдавливает язык между его зубов, проникает в чужой рот снова и снова. Сплетается с его языком, чуть ли не мурлычет, вылизывая чужой рот, щекоча языком нёбо. Влажно, жарко, до безобразия долго. По подбородку Разумовского стекает слюна, и тонкая ниточка повисает, натянувшись, между их губами, когда Птица, наконец, отстраняется. А тонкие пальцы обводят по кругу истекающий смазкой член через ткань, потирают, аккуратно и в то же время сильно. Так, что и бельё, и штаны у парнишки мокрые, и тёмное пятно расползается по промежности. Серёжа вздрагивает, часто дышит и жмурится, сводя брови. Одно дело, - ласкать себя, мечтая о таких вот прикосновениях, и совсем другое - чувствовать их на практике. Ощущения острее, ярче, голос срывается и вместо стона из горла вырывается только постыдный всхлип. Птица довольно ухмыляется. Щурит жёлтые глаза и неожиданно впивается зубами в шею. Разумовский даже вскрикивает от неожиданности, но потом, когда на место зубов приходит язык, довольно постанывает. Птица пока не позволяет прикоснуться к себе: только мягко убирает серёжины руки, мурлыча что-то нечленораздельное. Тёмной сущности больше по душе односторонняя игра, в которой он доводит податливое тело в своих руках почти до исступления. Толкает на одеяло, задирая футболку и обнажая выступающие рёбра, впалый аккуратный живот, на котором тем не менее проступают отчётливые мышцы. Их тренировки не проходят даром, и Птица довольно замирает перед тем как снова склониться над любимым воспитанником. Целует под подбородок, в шею, за ухом. Щекочет языком нежную кожу, обжигает дыханием. Оставляет яркие пятна укусов, которые мгновенно начинают гореть на бледной коже, а назавтра наверняка приобретут бордовый оттенок. Серёжа нервничает, елозит спинкой по одеялу, сводит колени вместе. Птица хихикает, глядя на нетерпеливого парнишку, шепчет на ухо, одной рукой расстёгивая молнию серёжиных брюк: - Очень красивый... И Разумовский тихо выдыхает в ответ. Разговаривать не хочется. Птица как будто издевается. Целует бёдра, низ живота, где подрагивает напряжение, и языком обводит ткань, пропитывая своей слюной. Серёжа жмурится, полулёжа на полу, на старом скомканном одеяле, и скулит от напряжения. Его первый раз, именно с тем человеком, которого он так долго ждал. И вот сейчас он выполняет все его желания. Целует, лижет кожу, стягивает с него бельё и неожиданно командует: - Прикоснись к себе. Разумовский мгновенно вспыхивает. Если уж Птица и сам не прочь научить его сексу, неужели заставит... Судя по его ухмылке - да. И Серый повинуется, мучительно краснея. Ладонью обхватывает крепко стоящий орган, ведёт вверх-вниз, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Птице явно нравится за ним наблюдать. Он испытывает какое-то извращённое удовольствие, видя, как подросток смущается и дрожит, тем не менее не желая нарушать его то ли просьбы, то ли приказа: ласкает себя перед его взором, поджимая пальцы на ногах от удовольствия. Но долго тёмная сущность своего "птенчика" не мучает. Птица склоняется ниже, толкая парнишку на пол. Закидывает его ноги себе на плечи. Серёжа вцепляется в одеяло, стараясь не взвыть от первого же прикосновения. Но из горла всё же вырывается то ли всхлип, то ли вскрик. Птица смыкает губы на головке, посасывает, лижет чувствительную уздечку. Отпускает, обжигая промежность дыханием, неожиданно щёлкает языком по члену, а затем резко забирает в рот, заставив Разумовского зажимать самому себе рот рукой. Серёжа кусает свою ладонь, мучительно выдыхает и почти плачет от абсолютного удовольствия, которым прошивает тело. Для него это всё - в новинку, мысли плывут и ноги дрожат. К счастью, Птице подсказки не нужны. Он сам крепко держит бёдра юного любовника, вбирает член в рот до основания, скользит губами, плотно сжимая. Обводит языком пульсирующие венки, плотно сжимая губы. Глотка у него узкая, горячая, и ртом он работает что надо. Серый выгибается, сводит лопатки, комкает между пальцами грубую ткань. Слюна и смазка стекают по бёдрам; Птица выпускает член изо рта, лижет языком вдоль, специально дразня головку. Опускается ниже, и, неожиданно для самого Разумовского приникает поцелуем к бледным ягодицам. Серёжа разочарованно выдыхает, хнычет - ему до разрядки оставалось всего ничего. Но у Птицы на него совсем другие планы. Он руками разводит его ягодицы в стороны, вжимаясь лицом в пах. Горячий язык находит узкий вход и бесцеремонно толкается туда, тогда как сам Серый удивлённо простанывает что-то. Но спросить "что происходит" не успевает. Его всё те же сильные руки переворачивают на живот, да так, что лицом парнишка утыкается в складки одеяла. А бёдра покусывают, лижут, шлёпают, наконец, когтистой рукой. Птице нравится ощущение полной его беспомощности, и за Серёжину покорность он платит обещанным уроком удовольствия. Вылизывает нежную кожу вокруг входа, толкается языком внутрь. И это оказывается неожиданно приятно. Сладко, мучительно и долго. Шустрый язык вылизывает плотные гладкие стенки, и подросток дрожит, пряча красное от смущения и удовольствия лицо в ладонях. А следом к языку прибавляются пальцы. Птица как-то то ли убирает когти, то ли Серёжа просто их не замечает - но отчётливо чувствует, как тот проталкивает средний палец до фаланги, а затем, подождав, глубже. Парнишка шипит, ибо ощущение скорее неприятное, хотя помогающий жаркий язык и губы облегчают ситуацию. А затем добавляется второй палец. Он входит уже труднее, хотя слюны вполне достаточно, - и Птица даёт ему время привыкнуть, прежде чем начать двигать пальцами. Но зато потом пощады от него ждать не приходится. Он сгибает пальцы, двигает ими, нащупывая нужный угол. Толкается методично и уверенно, и, наконец, в один момент Серёжу чуть ли не выгибает со стоном удовольствия. Пальцы попадают по заветной точке, и тело пронизывает тяжёлая приятная дрожь, ни с чем прежде испытанным не сравнимая. Новое, очень яркое ощущение, которое хочется повторить. Разумовский всхлипывает, пытаясь рукой вытереть непроизвольно выступившие слёзы. Если два пальца он ещё может выдержать, то на третьем уже "ломается". Стонет в голос, чуть ли не срываясь на крик, всё ещё надеясь, что их никто не услышит. Птица буквально трахает его пальцами, наслаждаясь видом выгибающегося мальчишеского тела. Разводит их, растягивая узкое нутро, снова проникает языком и целенаправленно надавливает кончиками пальцев на простату. На этом моменте Серёжа отрывает лицо от одеяла, вскидывает голову, умоляюще хрипит: - Я... Сейчас кончу, боже - А-а-ахх... Слова обрываются сладким протяжным стоном. Парнишка и правда кончает тут же, прогнувшись особенно низко и пачкая свой живот и импровизированную постель. Он слишком долго этого ждал, а Птица - слишком хорош и ласков с ним. И, хотя Серёжа на грани того, чтобы вырубиться, в голове его мелькает предательская мысль - если он кончает лишь от его пальцев, что будет дальше?... А дальше всё по накатанной. Его всё так же имеют - грубо и сильно, так, что он течёт и выстанывает слабые просьбы остановиться. Ноги его дрожат, перед глазами плывёт, а от новых толчков и шустрого влажного языка снова крепко встаёт. Птица - тот ещё извращённый садист. Пытает удовольствием, заставляя ещё раз убедиться в том, что стоит впредь быть осторожнее со своими желаниями. Хотел узнать о "взрослой" любви? Ну вот и получил секс-марафон со всеми вытекающими. Но даже железному терпению приходит конец. А у Птицы оно вовсе не железное. Он сам по себе - живой огонь, то ласковый, то грозный. Хватает Серёжу за поясницу и переворачивает на спину. Слуха Разумовского касается жаркий шёпот: - Хочу видеть твоё лицо... Воронёнок. И парнишка встречается с ним глазами, кусает губы. У обоих глаза затуманенные от похоти, жадные. В этот момент они и правда как одно целое. Птица поводит плечами, и тёмная одежда сама собой растворяется на нём, оставляя лишь тело, от локтей и, соответственно, шеи покрытое перьями. У Серого нет сил, чтобы приподняться, коснуться этих перьев, и он лишь с интересом и желанием смотрит. Птица раздвигает его ноги, касаясь ладонями худых бёдер, приставляет головку к раскрытому входу. Размазывает по члену слюну и толкается внутрь. Серёжа кусает губы, ощущая странное давление и дискомфорт. Головка входит с трудом, а затем Птица ненадолго выскальзывает из его тела. Входит снова, глубже, и нависает над парнишкой: целует щёки, влажный от пота лоб, припухшие и искусанные губы. В помещении давно уже температура выше всяких разумных, и Серый чувствует, как солёные капли стекают по шее, ключицам, собираются в ложбинке впалого живота. Птица двигается медленно, плавно, покачивая бёдрами и давая время привыкнуть, расслабиться. Прижимается своим животом к серёжиному, и парнишка ощущает прикосновение тёплых перьев. Он всхлипывает, обхватывает руками любовника за шею, пытаясь ноги скрестить у него за спиной. Хочет всего Птицу, сразу и прямо сейчас. Тёмная сущность в глубине души смеётся над такой азартностью, но собственничество серёжино поощряет - шепчет на ухо: - Только мой, - и быстро впивается поцелуем в чужие губы. Мнёт, кусает, зализывает места укусов и снова целует. Удерживает своё тело на весу, чтобы не дай богиня не придавить подростка ненароком. Раскрывает огромные крылья, как будто закрывая их двоих от всего мира. Разумовский подмахивает бёдрами, жалобно выстанывая на особенно глубоком толчке. Чувствует движение внутри себя, и подступающее удовольствие ощущает очень остро. Птица движется ровно, сильно, вбивая мальчишку в пол, то ли рычит, то ли хрипит и вылизывает его шею до ключиц, собирая капельки солёного пота и покусывая кожу. Серёжа дёргается, слёзы текут по раскрасневшемуся лицу. Он хочет долгожданной разрядки, а та никак не наступает. Всё тело до мольбы о расслабленности напряжено, пальцами Серёжа вцепляется в перья на спине Птицы и слышит то ли удивлённый, то ли довольный стон. А в следующую секунду их обоих накрывает волной наслаждения. Оргазм затмевает все ощущения; Серёжа кричит почти до хрипоты, жмурится, откидывая голову, и содрогается, сжимая любовника в себе. Птица рычит довольно, кончая глубоко внутрь, как бы помечая человека помимо оставленных на его теле укусов. На секунду взору тёмной сущности открывается беззащитное бледное горло Серёжи, когда парнишка откидывает голову в экстазе. Птица сжимает зубы, подавляя в себе желание прокусить это самое горло - нежелание причинить боли человеку оказывается сильнее хищного инстинкта. Он выскальзывает из податливого тела и ложится рядом. Впервые за долгое время. Серёжа смотрит в потолок, можно даже подумать, что он отключился от сильного оргазма. Но затем Разумовский с трудом поворачивает голову к Птице и слабо улыбается. По губам его стекает несколько капель крови - следы, оставленные заигравшемся Птицей, - а веки дрожат. Птиц в ответ улыбается довольно, как сытый зверь, и несколько устало. Но тем не менее быстро ориентируется: придвигается ближе, раскрывая крылья и накрывая одним Серёжу, чтобы тот не замёрз - топать и закрывать окно в библиотеке никому не хочется. Его птенчик в ответ улыбается и протягивает руку. Гладит по груди и животу, пропуская перья между пальцами. Наслаждается тем, что Птица тоже устал и сейчас не станет шипеть и отрывать ему руки за такую вольность. Мышцы у серёжиного любовника перекатываются под кожей, и он с замиранием сердца думает о том, что однажды станет таким же сильным. И зачем-то спрашивает, подтягивая колени к груди и сворачиваясь в позу эмбриона: - А ты ведь со мной будешь... Всегда-всегда? Вопрос звучит глупо, по-детски, но Птица отвечает совершенно серьёзно: - Всегда. - И, сверкнув тёплыми золотыми глазами, добавляет: - Спи, птенчик. Я посторожу твой сон. Серёжа вздрагивает от знакомого "птенчик" и улыбается ещё шире, до ушей. Глаза слипаются, а всё тело приятно тянет и болит. Завтра, может, будет хуже, но это будет завтра. Сегодня есть жёлтые глаза, вечный и любимый страж его спокойствия - тот самый, который не предаст и не оставит, - и тёплое крыло над головой. ***** Яркое солнце стояло в зените, припекая землю, траву, лужайку перед детским домом. Уже заканчивался в столовой обед, а во дворе играли уже пообедавшие дети и подростки - гоняли мяч или сплетничали о будущей жизни. Каждому в детском доме интересно знать, что будет, когда он вырастет. Ну, уж точно интереснее, чем детям из обычных, полных семей. По крайней мере, так казалось Серёже. Никто не видел, как с утра пораньше он спустился сонный и поддерживаемый чьей-то невидимой для окружающих рукой вниз, как бросил одеяло в прачечную и смылся от греха подальше. Равно как и никто не видел, как в обеденный перерыв дверь на втором этаже приоткрылась, и в одну из комнат юркнула гибкая тень. Юноша, оказавшись в двухместной комнате, подошёл к простенькой тумбочке возле одной из кроватей и поставил на неё кружку с немного потрёпанным, но красивым букетиком полевых цветов. Букет был уже другим, конечно. Его Серёжа собрал ещё до обеда и принёс украдкой, рискуя столкнуться с Волковым или с другими одногодками, которые его увлечение не одобрили бы. Собственно, букет и предназначался для Олега. Разумовский опасливо поставил кружку и торопливо выскользнул обратно из комнаты. Уже на лестнице опустился на ступеньки и тихо поинтересовался в пустоту: - Как думаешь, я правильно поступил? - Если тебе так хотелось с ним помириться, то да, - ответил ему хрипловатый голос, выражающий полное равнодушие. Но Сергей не обиделся. Только улыбнулся и попытался пояснить ещё раз: - Он мой друг... И ты сам знаешь, что я люблю только тебя. Птица в ответ что-то ехидно каркнул из темноты лестничного пролёта. Серёжа только улыбнулся в ответ. Птица, наконец, понял всё о его чувствах, а он понял всё о чувствах этой сущности. Скоро Разумовский помирится с Олегом - Волков бывает вспыльчивым, но быстро отходит, - и всё встанет на свои места. А ещё, - и от этого сердце сладко замирало и начинало биться чаще, - Птица, наконец, принял его дружбу с Олегом. Серёжа сдержал счастливый смех и опустил голову себе на колени, сидя в ожидании друга. Волков знал, где его искать. Теперь, когда его любимое существо худо-бедно приняло его друга, всё должно было пойти иначе. А любовь Олега... Чтож. Разумовский мог лишь предложить свою дружбу, но никак не мог отвечать за чувства другого человека. И всё же какой-то внутренний голос шептал ему, что они это переживут. Скоро всё будет хорошо.