Роскошь

Рыжая. Рыжая, рыжая, рыжая грива со спины. Растрёпанные волосы, ярко-красные пряди, торчащие во все стороны, спутывающиеся друг с другом, треплющиеся на легком неуловимом ветру. Густые. Настолько густые, что в них хочется зарыться, по ним хочется провести рукой, а после и вовсе превратить их в незамысловатую прическу, заплетая огненные локоны в пушистую косу. Как в детстве. Прямо как в детстве, да, Кэйя? Рыжая грива — единственное, что он видит. В очередном своём сне перед его глазами мерцает яркая смесь красного цвета и, если опустить взгляд чуть ниже, приглушенных темных тонов. Она отдаляется. Перед глазами силуэт становится всё более и более отчетливым, но при этом всё более и более маленьким, пока он не остаётся совсем маленькой точкой вдали. Точкой, лица которой никогда не видно. А ветер шепчет. Проклятый ветер шепчет, шепчет, нашептывает проклятия, навевает самые плохие мысли и слова из всех возможных; он легонько ласкает ухо, обдавая его едва ощутимым теплом, а потом кусает резким холодом, заставляя сине-черные волосы встрепенуться, на мгновение давая неприятным мурашкам пробежать по плечам, по спине, по ногам, и эта дрожь спускается ниже, ниже, ниже. Она проходит по всему его телу, не оставляя в покое ни малейший участок кожи, словно его облили студёной водой на морозе, которая прямо на его плоти начинает застывать и трансформироваться в куски льда. И ему хочется бежать, бежать безо всякой оглядки, развернуть к себе человека, которому принадлежит эта ярко-рыжая копна волос, прижаться к нему, и согреться вместе с ним, находя в нём маленький спасительный огонёк. И всё же, ноги не слушаются. Будто бы приросшие к земле, нет, вернее, прикованные холодом, ледяной глыбой: маленькой личной формой заточения самого себя в собственные же оковы. И он остаётся стоять, наблюдая издалека за тем, как крошечный огонёк — едва ли различимая фигурка во тьме — исчезает напрочь. И так каждый раз. Снова и снова. Он просыпается в ледяном поту. Хмурит брови, плавно потирая лоб вечно мёрзнущими пальцами, и более или менее аккуратно вываливается из-под тяжеленного одеяла. Альберих резко поднимается, отставляет в сторону мысли о сне, преследующем его ото дня к дню, и чуть позже, уже слегка пружинистой походкой кружится по комнате как снежинка в ясную погоду, подыскивая одежду на грядущий день и занимаясь своей утренней рутиной. Каждое утро он забывает. Каждое божье утро он заставляет себя забыть. Кэйя нацепляет на себя улыбку, сияющую как яркое зимнее солнце, и выходит в люди. Он энергично бродит по улицам живого городка, почва которого твердо ощущается под ногами, и порой всматривается в травинки на земле, благословленной богами. Он глазеет единственным оком на прохожих, пытаясь одним лишь взором прочитать окружающих насквозь. Когда он оборачивается на свет, вокруг его зрачка всё ещё отражается бледная, но живая светлая искорка, не потухшая до конца; а Глаз Бога, висящий на бедре, издевательски посверкивает нежно-голубым цветом. Пару часов он скитается по городу, занимаясь невесть чем вперемешку с рабочими обязанностями и наконец поднимает взгляд наверх, в небо. Даже днём оно усыпано мельчайшими светлыми звёздочками, которые можно разглядеть, если всматриваться в пейзаж достаточно внимательно, но Альберих их не замечает. Его взгляд сосредоточен лишь на издалека виднеющемся островке Селестии, витающем высоко в воздухе. Он позволяет себе заметную посторонним ухмылку и смешок, после чего сразу же восстанавливает внешнее спокойствие — быть может, это выглядит самую малость слишком наигранно. Когда он на секунду решает снова взглянуть на Селестию в небе, он видит, что её медленно затягивает облаками. Альберих весь день решительно не обращает на сгущающиеся облака внимания, пока не обнаруживает, что эти облака превратились в тучи, а тучи в туман, спускающийся необычайно низко к земле и не позволяющий видеть местную церковь, возвышающуюся над городом. Легкий мороз пробирает его с головы до ног, словно ему кинули кубик льда за шиворот, и это точно что-то ему напоминает, но он не понимает что именно, и списывает на простое дежавю. Он прижимает белый мех на своём плече — единственную вещь с действительно забавной историей в его гардеробе и единственную вещь, что действительно его греет — поближе к шее, и утыкается в него носом. Раздается гром и на его плечи опускаются первые капли. Альберих ненавидит дождь. Альберих всей душой не может терпеть дождь, но он скрывает это за полусаркастичными шутливыми комментариями о том, как же ему теперь просто использовать свои силы и поворачивать исход битвы в свою пользу. Ему противно. Альберих промокает до нитки и идёт против ветра, который упорно не желает позволять кавалеристу спокойно продвигаться вперёд: его морозит, всё его тело легонько содрогается с каждым шагом, его ноги словно прикованы к земле ледяной глыбой: маленькой личной формой заточения самого себя в собственные же оковы. Ему тяжело двигаться, но где-то вдалеке он видит крошечный огонёк теплого света, что будто бы зовёт его. Он заставляет себя идти, и впервые за долгое время не сопротивляется своим мыслям. В его голове, вместе с гулким раскатом грома, возникает образ промокшего до нитки под ливнем, брошенного маленького мальчика на чужой земле, которого подбирает кто-то сильный с рыжей гривой. С новым ударом грома образ сменяется этим же мальчиком, но чуть повзрослее, в выглаженной красивой одежде. Он сидит у камина во время дождя и хмурится, пока на подушку рядом с ним плюхается другой маленький мальчик с распущенными непослушными рыжими волнами, лежащими на ещё хрупких, но уже достаточно широких для ребёнка плечах. — Ты боишься грома? — рыжеволосый участливо спрашивает, заглядывая в лицо второму. В ответ ему следует молчание. Маленький Кэйя не знает, что ему сказать. Он и сам пока не понимает, что такое бояться. Но если бы он понимал, что такое страх, он бы ответил, что боится только себя. Взрослый Альберих на мгновение снова пытается откинуть все эти мысли, выгнать их из головы, прогнать к чертям, но воспоминания лезут к нему вновь и вновь, тёплыми невидимыми руками обвивая грудь, и придают хоть какие-то силы идти в сторону света в окне вдалеке, так что он позволяет себе погрузиться в них вновь. Рыжеволосый мальчик не уверен, что именно утешит маленького Кэйю, поэтому он пробует всё, о чём слышал. Он срывается с места и бежит на кухню, вытаскивает небольшую чашку, и наспех наливает чай, который считает самым вкусным, и вдогонку к чаю выхватывает из корзинки с фруктами припрятанную шоколадку. Всё это он притаскивает в зал к камину и кладёт рядом с Кэйей, который искренне недоумевает. — Ты будешь чай с сахаром или без? — Дилюк неловко, но широко улыбается. — Что такое сахар? — Кэйя удивленно хлопает своим единственным большим глазом. Дилюк озадаченно смотрит на своего маленького собеседника, потом на кубик сахара в своих руках, потом снова на собеседника, потом снова на кубик сахара… Наконец-то, его озаряет мысль: — Это вещь, которая делает всё слаще! Её в целом используют для улучшения вкуса, — Кэйя кивает ему в ответ. Мальчик с повязкой на правом глазу берёт кружку чая с пола и кубик сахара из рук Дилюка. Он медленно подносит чашку к носу, закрывает глаз, вдыхает тёплый аромат и наконец-то чуточку расслабляется, ощущая некий уют и чувствуя себя как… Дома. Он делает большой глоток чая, после чего легонько кусает кубик сахара. Дилюк несколько раз моргает. Кэйя снова делает глоток чая и кусает кубик сахара. — Что ты… Делаешь? Кэйя непонимающе смотрит на него: — Я ем. Дилюк совершенно теряется в том, что он может сказать и как он должен объяснить то, что так не делается. — Что-то не так? — Кэйя продолжает пить чай, закусывая его кубиком сахара. — Нет, просто… — Дилюк немного смущается, потупив взгляд, — кубик сахара кладут в чай, он там… растворяется. И вот тогда уже его пьют. Кэйя выглядит так, словно Дилюк сказал что-то невероятно умное и совершил новое открытие. Он завороженно смотрит на него пару секунд, а потом кладет остатки погрызанного кубика сахара в чай и увлечённо наблюдает за тем, как он растворяется, под конец даже тихо хихикая. Он делает новый глоток и теперь уже чувствует, что вкус напитка в кружке раскрывается совсем иначе. — Вкусно. — Вкусно? — Дилюк повторяет, радуясь тому, что смог немного взбодрить новоиспеченного друга. — Да! И когда пьешь и отдельно ешь сахар, и когда его растворяешь! — мальчик говорил уже с куда большим энтузиазмом, ощутимо повеселев. Дилюк откидывает назад растрепанные волосы, что достигают ему немного ниже плеч, до середины лопаток, и разворачивает шуршащую обёртку шоколадки под внимательным взглядом Кэйи. — А это что.? — Шоколад. — Это тоже что-то сладкое? — В точку! Попробуй. Дилюк аккуратно отламывает кусочек светло-коричневой плитки сладости и подносит его поближе к Кэйе, который, чуточку помедлив, берёт его в пальцы, рассматривает узор на плитке, после чего подносит к зубам и немного грызет его краешек. Затем он делает маленький-маленький укус. А потом он широко открывает рот и откусывает огромную часть куска. — Куда ты столько сразу! — удивляется Дилюк, но издает вздох облегчения, понимая, что его товарищу пришлось по вкусу лакомство. Маленькие руки со смуглой кожей, согретые о чашку теплого чая с сахаром, тянутся к обёртке, в которую завернут оставшийся шоколад. Маленький мальчик шуршит этой обёрткой, раздвигая тонкими пальцами фольгу, и откалывает другой кусочек плитки. Он разламывает её надвое, но идеально ровно не получается. Бóльшую часть он протягивает Дилюку, пробурчав себе под нос фразу «спасибо». Лицо Дилюка озаряет искреннее удивление, но потом он улыбается, и вот они уже вместе грызут шоколад. Дилюк счастлив, потому что Кэйе стало лучше. Кэйя счастлив, потому что он не один и с ним рядом Дилюк. Рыжеволосый мальчик гладит другого по голове, а потом немного его взъерошивает. — У тебя мягкие волосы, — он смеётся. Кэйя глазеет на него и потом тянет руку к его рыжим растрепанным волосам. Он смотрит на них, смотрит, внимательно рассматривает прядки, аккуратно касается одной и пытается понять, какая она наощупь. А потом выдаёт: — Ты когда-нибудь расчёсываешься? Дилюк озадачен. Эту фразу можно было бы принять в таком контексте за маленькое оскорбление, но зная, кто перед ним сидит… — Давай я тебя расчешу. Дилюк выпадает в осадок. — Расчёска на столе, — он бубнит себе под нос, но его друг слышит. Кэйя встаёт и доходит до противоположного угла комнаты, по пути спотыкаясь о подушку, на которой сидел, и чуть ли не падая, после чего уверенно стоит перед высоким столом. Стол ему по шею и, если посмотреть со стороны, то из-за стола видна одна лишь голова мальчика. Тем не менее, это не мешает ему рыскать руками по мебели и в конце концов достать нужную расчёску. Пересчитывая зубчики на деревянном гребне, он возвращается обратно. Он садится сразу за спиной Дилюка и, перед тем как начать расчёсывать его, смотрит. И он видит рыжую, рыжую, рыжую гриву со спины. Он видит растрёпанные волосы, ярко-красные пряди, торчащие во все стороны, спутывающиеся друг с другом. Густые. Очень похожие на согревающий огонь в камине и идеально сочетающиеся с тёплым янтарным цветом глаз, в которых всегда видны яркие искры. Он завороженно проводит по ним левой рукой и в правую покрепче берёт расческу. Он прочёсывает гребнем рыжую пушистую копну. Огонь из камина отдаёт легким мерцающим блеском на медных локонах, и Кэйя аккуратно распутывает небольшой клок из волос. Приведя в порядок распущенные космы по всей длине, он думает, что хочет сделать с ними что-то ещё. Его голову озаряет идея. — Я хочу тебя заплести, — он неуклюже проговаривает, — можно? Дилюк кивает и вытаскивает резинку для волос из кармана. — А ты умеешь? — Ну… Да. Кэйя и вправду умеет. — Сэр Кэйя. Из раздумий и прошлого Альбериха вырывает чужой голос. Забавно то, что в голове всплыло не воспоминание первой битвы и получение проклятого Глаза Бога, а нечто подобное. Альберих мысленно усмехается. — Сэр Кэйя Альберих! О, вот теперь до него по-настоящему доходит. Кэйя Альберих стоит на входе таверны в удивительно ненастный вечер, с него стекают капли воды, а за уже закрытой дверью грохочет гром. Посетителей необычно мало и даже половины заядлых пьяниц в помещении не видать. К нему обращается рыцарь из Ордо Фавониус. Ему приходится сделать усилие для того, чтобы услышать его слова. У него складывается ощущение, будто он уже пьян. Он игнорирует рыцаря и проходит вглубь таверны. — Мне вина, — декларирует он, широко улыбаясь и поднимая взгляд на бармена. И видит он нечто очень знакомое, болезненно жгущее его сердце. Мужчина за барной стойкой разворачивается к посетителю лицом и хмурит брови. Он осматривает чужой вид и хмурится ещё больше, после чего проводит пару махинаций со стаканами и напитками, наливая что-то в устойчивый непрозрачный бокал. Он придвигает это поближе к Кэйе. — Это не вино. — Да, это чай. Перед носом капитана кавалерии твёрдо стоит непрозрачный бокал с терпким чаем, в котором растворяется один единственный кубик сахара. Затем, к его личному удивлению, перед его носом на стол неаккуратно приземляется шоколадка в шуршащей обёртке. Кэйя не показывает этого внешне, но на самом деле он в лёгком ступоре. Пару секунд он обдумывает, начинать ли жаловаться Дилюку на то, что вообще-то хочет просто выпить, но впервые решает закрыть свой рот и довольствоваться тем, что есть. Он тянет свои холодные пальцы к стакану, обхватывает его ими, подтягивает чашку поближе к носу и вдыхает аромат, а затем делает осторожный глоток. Тепло. Он согревается. Кэйя Альберих неглупый. Кэйя Альберих понимает, что это забота. Но Кэйе Альбериху очень далеко до полноценного её принятия и возможности наконец поговорить по душам с человеком, от которого он так отдалился. И пока этот терпкий чай с сахаром, шоколад и вид густой рыжей гривы издалека — это единственная роскошь, которую он может себе позволить.