Гниль

      Холодное лето, 2011       Дима никогда не понимал людей, которые представляли времена года в виде цветного круга или кучи каких-то неравных и объединенных между собой отрезков. Для Побрацкого год определённо делился на музыкальные жанры.       Лето, например, гремело русским роком и попсой.       По-воздушному лёгкие, они оседали на мозги ёмкими строчками, которые впору во всё горло распевать на людных пьянках или в одиночестве, напялив наушники и широко шагая по нагретой солнцем улице. Тексты могли быть самыми депрессивными на свете, но от них отчего-то хотелось жить и глубоко дышать грудью: всё плохое закончилось, а впереди припасено только счастье.       После смерти Душнова Дима удалил все русские песни. И с карты памяти, и из музыки во ВКонтакте. Очевидно, что счастье Диме больше не светило никогда, а каждое знакомое слово, каждая знакомая мелодия оставляли на сердце глубокие зарубки, словно на стволе дерева:

«ТУТ БЫЛ ОЛЕЖА».

      Неслыханный вандализм.       Сейчас на улицах, несмотря на разгар июня, разливалась хлябь.       Жирная грязь неприглядно распласталась по всем дорогам, обрамляя глубокие мутные лужи. Брод по щиколотку. К калиткам частных домов сквозь слякотные болота протянулись мостики-дорожки из уродливых и разномастных деревяшек. Всё вокруг тоскливое и мрачное; единственные яркие линии — окольцовывающие посёлок на высоте трех метров жёлтые газовые трубы.       И среди этой гнусности сердце Димы заходилось бешеной радостью.       Рядом, ссутулившись и неловко пялясь под ноги, шёл Олежа. И именно он делал счастливее любых порывов нежного летнего ветра. Любых песен.       Звякнула железная ручка калитки.       Дима, положив руку на спину Олежи, быстро провёл его через весь двор до входной двери небольшого одноэтажного домика. Обычно она была всегда открыта, но сейчас Побрацкий забренчал ключами. Внутри никого не было?       Душнов закрутил головой, опасаясь, что его могут заметить соседи. Возвращаться в место, в котором убивал, опасно.       — Дим… А у тебя проблем не будет? — Олежа машинально мял в руках жёсткую полу Диминой джинсовки.       — Ты, этцамое, не ссы.       Побрацкий открыл дверь и затолкнул Душнова домой.       До этих пор у Олежи не получалось куда-то вырваться: родители скрывали его возвращение от всех знакомых, запрещали выходить на улицу. Они боялись, что люди, всё ещё помнящие зло, не откажут себе в радости отомстить пугающему мертвяку. В их посёлке за полгода без особых последствий уже успели забить троих с СЧС.       Лозунг кровавых активистов: «Не дадим гнилому злу повториться!»       Слишком вычурно, смешно. Кем они себя вообще возомнили? Однако многие живые были молча солидарны с этим… движением? Ведь кто знает, насколько безопасно пускать в свои дома мертвецов, напичканных неизвестными препаратами? Кто знает, можно ли их простить за длительную кровавую бойню?       Пока Олежа лежал в могиле, его родители всё-таки успели развестись. Старались не выходить на связь друг с другом и выбросили все вещи сына. Поэтому, вернувшись, ему приходилось вместе с отцом ютиться в однушке на краю населённого пункта. Выходить за дверь, которая закрывалась на три замка, — строго запрещено.       Стоит ли говорить, что за первые несколько недель давящей до рвоты атмосферы Олежа всё-таки нашёл способ улизнуть?       Он свято верил, что быстро сбегает до кладбища и обратно, пока отец не вернулся с работы…       Но Дима…       Внутри дома Побрацких было так же уютно. Ни в каком сравнении с убогим отцовским съёмом.       — Чай? Пиво?       Олежа помотал головой:       — Я больше не пью. И не ем.       — Лох.       Радостно смеясь, Олежа плюхнулся на диван в узкой спальне Димы и завертел головой. Со стен исчезли плакаты, однако бардак остался неизменным. Накрытое когда-то белой кружевной салфеткой пианино всё такое же пыльное, с кучей мелкого мусора на крышке. В младших и средних классах Побрацкого заставляли ходить в музыкальную школу, твердили, что у него есть дар: и слух, и голос, и широкие ладони с длинными крепкими пальцами. Но тянуло Диму именно к струнам. Душнов хотел подарить ему гитару на день рождения в начале августа, но не успел; не дожил.       — Включим чего-нибудь послушать? — спросил Побрацкий и нажал большую круглую кнопку на компьютере, который тут же мерно затарахтел.       — Только не Люмен. Меня от него тошнит, — напомнил Олежа, откидываясь на спинку дивана и с улыбкой вытягивая вперёд тощие ноги.       — А от чего тебя не тошнит? От Максим? — хохотнул Дима, прекрасно зная, что так оно и есть.       — Ты просто не ценитель. Она ещё выпускает песни?       — Как будто я слежу за девчачьими исполнительницами, — фыркнул Побрацкий и пожал плечами.       — А Бутусов?..

***

      «Человеческий бред       Из обрывков газет       Или пуля в висок       Или просто пиздец       Или ты или я       Всё одно — никого       Или выход в окно       Или типа того!»       Для обоих пластилиновая песня такая родная, что припев отлетает от зубов.       Дима взялся за запястья Олежи, поднимая его с дивана. Слова песни удивительно хорошо ложились на бодрую музыку. Хотелось танцевать, а из груди нёсся весёлый смех.       Оба изменились, но не выросли ни на день с шестнадцатилетия.       У Олежи растёкшиеся зрачки и отвратительно бледная кожа с серыми вкраплениями капилляров — весенний подтаявший снег. У Димы матовые измученные глаза и тёмные круги под ними. В грудных клетках — обжигающая ткани органов радость и больше, кажется, ничего.       Дима подхватывает Олежу за затылок и мягко порывается вперёд, утыкается лбом в его лоб и счастливо заглядывает в (когда-то) небесные глаза. В заплесневевшем взгляде Побрацкого можно уловить вибрацию трепещущего сердца. Душнов отвечает облегчённой улыбкой и со смехом прикрывает свои веки.       Он дома.       На него не обижаются.