Освобожденность

      В покоях все еще стояла дневная духота, смешанная с крепким ароматом только-только распустившихся пионов. Однако Цзинь Гуанъяо все равно била дрожь. К счастью, он стоял к Мо Сюаньюю спиной, и тот не мог видеть его донельзя бледное от волнения лицо, как не мог видеть и черную шкатулку, что вынес из спальни юноши доверенный слуга. На первый взгляд ее содержимое не представляло никакого интереса: платок с вышивкой, несколько немного мятых писем, невзрачная книжонка и аккуратно свернутый рисунок, изображавший весьма прекрасного молодого человека в окружении жасминов. Ничего особенного, если не считать, что платок некогда принадлежал Гуанъяо, письма содержали весьма пылкие, хоть и несколько экзальтированные признания, разумеется, адресованные Гуанъяо. Книжонка же относилась к тому роду литературы, что воспевала страсть мужчин друг к другу в картинках. А портрет принадлежал руке Мо Сюаньюя, когда-то давно запечатлевшего на бумаге Гуанъяо за работой.       — Я ведь сказал тебе избавиться от этого. Почему ты ослушался? — Цзинь Гуанъяо старался говорить, как обычно, спокойно и ровно, будто увещевая, но голос все равно дрогнул.       Он знал, что вопрос, в сущности, риторический и что человек, стоявший позади него, достаточно и упрям, и безрассуден в своей юношеской влюбленности, чтобы не удостоить его ответом. Поэтому, сделав тихий, почти безмолвный судорожный вдох, он обернулся.       Брат казался пристыженным. Его красивое лицо покраснело от смущения, и взор был направлен в пол. И все же он не проронил ни слова. Заложив руки за спину, Яо не удержался от легкой, полной одобрения, улыбки:       — А-Юй, послушай. Здесь и у стен есть уши и глаза. Если глава узнает, нас обоих ждет большая беда, — он сделал шаг навстречу, но Сюаньюй ровно на то же расстояние отступил назад.       Он продолжал молчать — противиться бархатному тембру, шуршанию шелковых одежд, стойким травяным бальзамам, что окружали Яо — ускользать от притворного спокойствия, почти безразличия старшего брата. Цзинь Гуанъяо шумно вздохнул, немного морщась от слишком душистого аромата цветов и фруктов, и сдался.       Прошелся по кабинету и устало упал в уютный диванчик — единственную уютную вещь посреди бесконечных кип и стеллажей бумаг в кабинете.       — Я не знаю, зачем ты так настойчиво пытаешься погубить себя и меня заодно, — он опустил плечи, расслабил позу, спрятав лицо в ладонях и уже не боясь, если Сюаньюй заметит дрожь в пальцах.       — Разве?       Голос Сюаньюя — полный горечи и какой-то убийственной иронии — заставил Яо удивленно вскинуть голову. Теперь они встретились взглядами, и в сердце шевельнулось то самое странное чувство, что вечно заставляло его протягивать руку нуждающимся в помощи. Только сейчас в помощи нуждались они оба. Они всегда были похожи. Изгои — один из-за происхождения, второй из-за своей обреченной любви. Ни то, ни другое невозможно было изменить, как бы они ни старались, и Цзинь Гуанъяо, несмотря на настырный голос рассудка, что, будто стервятник, клевал совесть, никогда не мог совладать с пониманием, с состраданием, с нежностью, в конце концов, к такому же бедолаге, как и он. Капля по капле, улыбка за улыбкой, он и не заметил, как привязался к этому юноше. К искренности его взгляда, в котором так и читались восхищение и преданность.       И это льстило тоже. Его так часто гнали прочь, что Яо, наверное, никогда не смог бы насытиться этим чувством.       Должно быть, он совсем размяк от подобных мыслей, потому что лицо Мо Сюаньюя, все это время наблюдавшего за ним, перестало быть ожесточенно упрямым, и вновь вернулось то обеспокоенно-смущенное выражение, что делало юношу таким прекрасным.       Слабость была его силой, так что на этот раз Цзинь Гуанъяо не стал возражать, когда брат торопливо подошел и опустился на пол рядом с ним.       — Простите! — Мо Сюаньюй схватил его ладони и пылко сжал в своих руках.       Он повторял и повторял одно-единственное слово, как мантру, и его глаза наполнила влага, а щеки покрылись горячечным румянцем. Исступление накрыло его полностью и молниеносно, словно лавина в горах, и в забытьи Сюаньюй принялся целовать его пальцы, сперва неуловимо, лишь касаясь жаркими губами костяшек, затем все неистовее и неистовее. От ощущения его лихорадочного дыхания на своей коже Гуанъяо на несколько невыносимо долгих мгновений остолбенел. Лишь сердце, как бешенное, колотилось в груди.       Но потом в голову ударила кровь, заставив лицо вспыхнуть, и он рывком вырвал свои руки из ладоней юноши. Оцепенело, чувствуя, как предательский жар вместе с волнением и возбуждением бросился по меридианам, он осмотрел свои кисти.       Они тряслись — порозовевшие от поцелуев, чуть блестевшие от горячих слез.       Мо Сюаньюй же замер в чуть ли не молитвенной позе у его ног и выглядел донельзя жалким и опустошенным.       Цзинь Гуанъяо не удержался, коснулся ладонью его горячего пылающего лица, приподнимая за подбородок. Сколько мольбы, сколько мольбы!.. Если бы он приказал ему сейчас убить кого-нибудь в обмен на поцелуй, должно быть, брат бы убил. Сардоническая улыбка тронула губы Яо, и он неспешно сдавил рот Сюаньюя рукою, чуть пропихнув внутрь большой палец. Глаза юноши округлились в немом недоумении.       — Разве не об этом ты фантазировал, когда листал те похабные сборники? — иронично заметил Яо.       Как все же легко было поддаться запрятанной глубоко в душе испорченности. Особенно ради него — ради этих темных умоляющих о большем глаз. И Яо поддался… потому что подобная власть над кем-то всегда приятно будоражила кровь. Потому что они оба заслуживали быть принятыми, хотя бы и друг другом.       Заметив смятение Гуанъяо, юноша сам коснулся губами пальцев Цзинь Гуанъяо. Поцеловал. Осторожно. Сперва костяшки, затем втянул терпкий аромат бальзама с запястья и прикрыл глаза. Однако немого обожания хватило ненадолго, и он приподнялся, нетерпеливо потянувшись к лицу Гуанъяо. Стоило Мо Сюаньюю нависнуть над ним, как его длинные черные волосы, собранные в хвост, защекотали кончиками щеки Яо, и последний инстинктивно отстранился. Внутри все заклокотало, и горячий тугой узел желания вспыхнул внизу живота. Под лихорадочно блестевшим взглядом Сюаньюя Яо вдруг почувствовал себя беспомощным, совершенно беспомощным.       Юноша меж тем наклонился, обдав жаром своего дыхания лицо старшего брата. Его рот, влажный и розоватый, чуть приоткрылся, словно в ожидании поцелуя, но Цзинь Гуанъяо все еще не решился сделать последний шаг к краю. Застарелая рана — проклятая свадьба с Цинь Су — продолжала кровоточить, и сейчас долго сдерживаемая горечь потоком хлынула в сердце.       — Я не позволю тебе совершить эту ошибку, А-Юй, — он резко отвернулся, думая о том, что едва не проронил «ту же ошибку, что и я».       Коротко вздохнув, будто хватая последний в своей жизни воздух, Мо Сюаньюй вернулся на колени. Его руки, еще мгновение назад, крепко державшие бедра Яо, будто ослабели и повисли.       — Тогда мне ничего не остается, как признаться во всем отцу и уйти из клана. Ты ведь этого хочешь.       Цзинь Гуанъяо покачал головой. Но не успел он и слова сказать, как юноша запальчиво продолжил:       — Ты ведь всегда этого хотел, верно? Чтобы я исчез, освободил тебя от необходимости сражаться за место наследника. Думаешь, я такой дурак, что ничего не понял за два года? — брат взглянул на него, так просто, и все же у Яо душа ушла в пятки от того тона, каким были сказаны эти слова.       Оцепенев, Цзинь Гуанъяо молча раздумывал, чего он хочет больше: снова увидеть этот полный покорности взгляд или свернуть брату шею собственными руками.       Тем временем Мо Сюаньюй резко поднялся с колен и решительно двинулся к выходу. Все эти несколько бесконечно долгих мгновений Яо напряженно вглядывался в его тонкий строгий силуэт, прикидывая, как быстро подручные Цзинь Гуаншаня заставят младшего брата рассказать все — буквально все.       Этого нельзя было допустить. И одним быстрым движением он заблокировал дверь талисманом и бросился к Мо Сюаньюю, грубым рывком развернул его лицом к себе и впился коротким сухим поцелуем в губы. Юноша сдавленно охнул и отшатнулся. Это позволило Яо прижать его спиной к двери так, чтобы тот не вырвался. Но Сюаньюй и не стал вырываться. Меж тем, немного прервавшись на вдох, Цзинь Гуанъяо продолжил. Теперь поцелуи стали жарче, сочнее, развратнее, словно его совсем не заботило, что кто-то может услышать их. Он жадно, почти жестоко, впивался губами, чередуя укусы с настойчивыми движения языка в чужом рту и вырывая у замершего юноши сбившиеся вздохи.       Однако последний не надолго притих, и вскоре его цепкие руки оказались у Яо на талии. С неожиданной смелостью и ловкостью справились с поясом, затем с верхними одеждами, пока Гуанъяо не остался в одной лишь нательной рубашке. Оторвавшись от его губ, Яо взглянул юноше в лицо. В глазах помутилось. Но не заметить взволнованность Сюаньюя, смешанную с лихорадочной страстью, что плескалась в потемневших глазах, было невозможно. Не говоря ни слова, Гуанъяо рванул с плеч брата ханьфу, обнажая выбеленные грудь и живот. Кажется, он был до того решителен, что под его взором Мо Сюаньюй сам развязал пояс и потянулся к краю штанов, но так и не посмел расшнуровать завязки. Тогда Яо, не сдержав ироничную ухмылку, снова прильнул к его уху, к чувствительной коже шеи под мочкой, и горячо выдохнул, одновременно с силой прижавшись пахом к паху. Пьянящее ощущение власти, возбуждение и дрожь так и охватили его, когда он, накрыв ладонью, нащупал уже привставший член брата.       Мо Сюаньюй шумно вздохнул, распахнув глаза еще шире и вцепившись обеими руками в плечи Цзинь Гуанъяо. От прикосновения он невольно сжал бедра, будто боясь дальнейшего. Привычно мягко улыбнувшись, Яо успокаивающе уткнулся губами в его пунцовые щеки и запечатлел легкий, как весенний ветерок, поцелуй. А затем медленно запустил руку под край штанов.       Члена Сюаньюя Цзинь Гуанъяо не видел, не хотел видеть. Наощупь он сперва провел осторожно по стволу, прислушиваясь к мгновенно участившемуся дыханию юноши. Затем, когда подушечки пальцев слегка коснулись чувствительного места под головкой, с губ Мо Сюаньюя сорвался первый стон, и Яо почувствовал, как сильнее набухли вены. Он погладил еще, и еще, и еще, с каждым разом все крепче обхватывая член и наслаждаясь выражением лица брата.       Запрокинув голову и прижавшись затылком к двери, тот закрыл глаза и, тяжело дыша, словно обмяк в объятиях Гуанъяо. Держать его стало неудобно, и Яо, развернул юношу. Сюаньюй даже осознать не успел, как тонкие, но такие крепкие руки пригвоздили его лицом к двери, а потом с пугающими ловкостью и нетерпением чужая ладонь вновь полностью обхватила его уже горячий и пульсирующий член. Сделав несколько напористых движений, Цзинь Гуанъяо сменил тактику и прошелся невесомо подушечками пальцев вдоль набрякших вен. Лаская и дразня, заставляя брата невольно дернуться в попытке не упустить ни малейшего касания.       Мо Сюаньюй вздрогнул, когда плечо его обжег жаркий и мокрый поцелуй, и на миг в помутившемся сознании вспылило такое убийственно прекрасное лицо с неповторимой улыбкой. Движения Яо-гэ стали яростнее, жестче. Он будто истязал его этой нестерпимо возбуждающей пыткой, прижимаясь до того близко, что юноша чувствовал член Яо, уперший в его ягодицы. Сглотнув, он задержал дыхание, представив этот член в себе. И глухо застонал, накрыв ладонью пальцы старшего брата, что легко скользили по стволу, и заставляя Гуанъяо задержаться на взбухшей и болезненно чувствительной головке.       Повинуясь Сюаньюю, Цзинь Гуанъяо замедлил темп. Член в его руке уже заметно подрагивал, готовый вот-вот излиться. Их с братом пальцы переплелись, скользя до самой головки, задевая ее, чуть придавливая и аккуратно сжимая. И на каждое такое прикосновение Мо Сюаньюй отзывался шумным вздохом и настойчивым движением бедер, а Яо невольно двигался вместе с ним, то и дело из-за собственного возбуждения сбиваясь с ритма и ощущая, как собственный член твердеет в штанах.       Вдруг Мо Сюаньюй крупно вздрогнул и, запрокинув голову, в голос простонал. В это же мгновение, брызнув каплями на дверь, ладонь Цзинь Гуанъяо заполнила теплая чуть вязкая сперма. На миг Яо замер, чувствуя, что резко задергавшийся член, выскальзывает из пальцев. Сжал сильнее, вырвав у юноши еще один громкий стон. Не теряя времени, он снова развернул Сюаньюя лицом к себе. Все еще во власти возбуждения, брат с недоумением уставился на него, когда Цзинь Гуанъяо толкнул его на пол.       Его взгляд, влажный и блуждающий, с трудом сконцентрировался на руках на поясе Яо, торопливо развязывавшего штаны. И тут же вспыхнул то ли испугом, то ли пониманием.       Гуанъяо не волновало, понял ли Мо Сюаньюй. Он достал свой затвердевший и уже сочившийся смазкой член и сунул брату в рот, мгновенно ощутил, как головка уперлась в горло и как разгоряченные пересохшие губы сомкнулись на стволе. Юноша издал странный звук, похожий на мычание, и едва не вытолкнул член языком. Яо перехватил его рукою и пододвинулся плотнее, не оставляя Сюаньюю иного выбора, кроме как смириться. Пообвыкнув, тот осторожно коснулся его языком, заставив старшего брата вздрогнуть от неожиданной и немного неумелой ласки. Затем еще и еще, пока не поймал нужный ритм. Помогая себе руками и сосредоточенно зажмурившись, он прилежно сосал, иногда прерываясь, чтобы глотнуть воздуха. В такие мгновения Цзинь Гуанъяо хмурился и настойчивее двигался у него во рту, обхватив ладонями голову брата. Волосы юноши были мягкими, немного щекотали пальцы. Яо наклонился вперед, дрожа всем телом от возбуждения и осознания того, как покорно и преданно ласкал его Мо Сюаньюй. От мысли о том, что хотел бы, чтобы эти жаркие губы ублажали его каждый день. Вот так — втайне, молча и громко сопя, неумело, однако с небывалой отдачей.       Толкнувшись еще несколько раз в горячий, полный слюны рот, он кончил. Сюаньюй сдавленно закашлялся и торопливо отер губы затрясшимися пальцами. Лицо его покраснело от усердия, а грудь тяжело вздымалась-опускалась, словно ему не хватало воздуха.       Он выглядел измотанным, жалким — и от этого зрелища у Цзинь Гуанъяо сладко засосало в солнечном сплетении, а разум, и без того затуманенный наслаждением, и вовсе на миг померк. На несколько коротких мгновений померкло и в глазах, и он устало оперся обеими руками о дверь. Оглушающий звон в ушах постепенно стихал, пропадал, пока Яо, у которого впервые так неимоверно пульсировало в висках, приходил в себя. Теплые волны расслабленности и упоительной усталости накатывали одна за одной. Он будто очнулся от долгого крепкого сна — слишком долгого, чтобы проснуться сразу, слишком крепкого, чтобы безошибочно различить реальность и сон. В этом сне Мо Сюаньюй готов был сделать для него что угодно: даже без лишних слов стоять на коленях с членом во рту.       И вдруг с ужасающей ясностью Гуанъяо осознал, как легко эта мысль возникла в его голове. Совсем не так, как с Цинь Су. Быть может, потому, что она никогда не приняла бы его таким.       А Мо Сюаньюй принял— и от этого он ощутил себя наконец освобожденным.