Инстинкт обречённых

      Гермиона Грейнджер никогда не была чертовски везучей. Скорее относилась к тем нелепым персонажам из ситкомов, которые падали на ровном месте, влюблялись безответно (её жалкое сердце выбрало Теодора Нотта, прожжённого слизеринца, чтобы с точностью исключить любой намек на взаимность), теряли выигранные лотерейные билеты и, стоя посреди урагана, понимали, что забыли зонтик в кафе.       То, что она пережила войну, оставшуюся жить шрамом на запястье в виде лаконичного клейма «грязнокровка» (даже спустя три года она продолжала чувствовать въевшийся в кожу зуд), было скорее чудом, чем закономерностью. Чем-то, вроде подарка заскучавшей играть с ней в игры судьбы.       Кривая ухмылка разрезала губы. Вызванная отчасти паникой, отчасти комичностью ситуации. Заблуждением было поверить в то, что судьба с ней, наконец, наигралась. Очевидно, три эти долгих года она расписывала более креативный сценарий. Американские горки её жизни нашли бы миллиарды зрителей. Чего только стоит этот сюжетный поворот.       Он стоит и держит нацеленный пистолет, вцепившись в её лицо проницательным взглядом. Плотно запечатанный в классический тёмный костюм. Со строгим профилем. Острыми, как лезвие, скулами. Пронзительными, пронизывающими тело электрическим током, глазами. Фонарь проливает свет на его восковое лицо. Заплетается в волосы, заставляя платину волос мягко гореть.       Что ж, стерва-судьба хотя бы дала ей в палачи настоящего красавчика. Можно было бы считать это милостью? Изощрённым, завернутым в яркую обёртку, подарком? Умереть от рук противных анонимных Пожирателей, скрывающих лицо за масками, было бы менее приятно, наверное. И, конечно, слишком просто. Не хватило бы драматизма. Слишком скучно и прозаично. Зрители наверняка бы отошли от экранов, даже не желая давиться попкорном. Сейчас — другое дело.       Она думает, что если бы ей представился шанс самостоятельно выбрать своего убийцу, её выбор бы остановился именно на нём. На этой идеальной машине, направляющей дуло на её сердце, готовое проломить ребра и упасть на влажный асфальт стылым камнем. Обычная реакция на экстремальные ситуации. Она успела забыть, как упивается страхом тело, и даже (о, боже, это невероятно) скучала по адреналину.       Получите и распишитесь, как говорится.       Инстинкт обречённых.       Вообще-то, я от этого бежала.       Нет, глупышка, ты бежала от себя.       Гермиона переводит взгляд на лежащее у его ног тело со сквозной дырой в груди, выплескивающей литры крови сплошным фонтаном, мажущим его идеально вычищенные ботинки. Видеть трупы не было чем-то новым. На поле боя ей не раз приходилось сталкиваться с остывающими телами. Разве что убиты они были магическим способом, и кровь в этом случае не выливалась из ран, а застывала в венах уже навсегда. Менее эффектно. У магглов было больше эстетики и красок. Вот и она, скорее всего, умрёт подобным способом. Зрители останутся довольны. Пусть не забудут написать хвалебные отзывы и поставят оценку её игре. Может быть, посоветуют к просмотру друзьям и родственникам.       Он, словно вышедший из фильма про гангстеров, стоит в луже подыхающих эритроцитов и лейкоцитов, всё ещё смотрит на неё, замерев, как выбитая из мрамора статуя. Очень красивая, к слову. Интересно, что онемевший от паники мозг постоянно возвращается к этому, пытаясь себя успокоить. Умереть от чего-то настолько эстетичного не так страшно. Наверное, что-то подобное проносится в головах антилоп, когда они видят подготовившегося к прыжку хищника.       Когда она приняла решение уйти из магического мира, оставив свои амбиции, всё ещё чувствуя жалящий горечью привкус войны на языке, то думала, что будет в безопасности. Ей хотелось обыденности. От упоминания магии тошнило. Всеобщее прикованное к ней внимание не давало травмам срастись, а вся сила воли, которую часто называли её основополагающим качеством, куда-то пропала. Вытекла сквозь дыры болезненных воспоминаний. Именно поэтому она покинула волшебный мир, приняв решение жить маггловской жизнью. Рутиной. Без надломов, напоминаний о прошлом и резких сюжетных поворотов, поддерживая отношения с Гарри и Роном на расстоянии, которые, несмотря на три прошедших года, всё ещё надеялись, что рано или поздно она передумает.       По направленному на неё стволу можно было сказать — теперь этого с вероятностью в сто процентов не случится. Без магии и навсегда запертой в сейфе палочки она не сможет себя защитить. И было в этом что-то роковое. То, как её ткнули носом в собственное решение. В очередной раз доказали, что без магии она ничто. Так, мелкое насекомое на необъятном шаре планеты. Гермиона была с этим согласна. Будь у неё право, она бы выбрала бабочку.       Она смотрит на зажатый в длинных пальцах пистолет, думая, скольких людей он успел лишить жизни. Представляет, как он чистит его дуло с разъедающей лицо ухмылкой. Тщательно. Чтобы не подвёл. Как он заботливо заряжает оружие. Пересчитывает пули.       Она шумно сглатывает, зажмурившись до танцующих под веками сюрреалистических узоров. Лучше не видеть, как пистолет оживает в его руке.       Мысли проносятся в голове, яростно стучащими скоростными поездами. Пуля лучше, чем рак — слишком медленно и жалко. Лучше, чем нож — варварский способ. Лучше, чем забивающаяся в лёгкие вода, медленно разъедающая альвеолы. Чем режущая нежную кожу шеи грубая бечёвка, вызывающая ассоциации с сумасшедшими насильниками. Гермиона уговаривает себя. У неё почти получается.       Она приоткрывает глаза, сталкиваясь с поджатыми губами и склонённой набок головой.       Это случится сейчас. Вот-вот её жалкая душонка вылетит из тела. Стремительно и безболезненно. По крайней мере, она надеялась на его благосклонность. Или ждать от красавчика помимо внешних данных ещё и тонкой душевной организации было слишком самонадеянно? Всё-таки судьба не писала дешёвый бульварный роман. Гермиона ждёт чего-то более изощренного.       Ну же. Удиви меня.       Красавчик как будто слышит её мысли. Прикрывает один глаз. Прицеливается широко распахнутым угольно-чёрным глазом, от чего длинные ресницы ложатся на щеки, отбрасывая тень. Убить её здесь не было преступлением. Преступлением было то, что у мерзавца такие шикарные ресницы. Она и самой дорогой тушью не могла добиться такой безупречной длины.       Что ж. В скором времени она умрёт, завидуя мужским ресницам.       Гермиона даже ухмыляется мысли, что, если бы она не надела сегодня утром новые туфли, которые после долгой смены в офисе стерли в кровь ноги, этого могло бы и не произойти. Она бы шла быстрее, и ей, возможно, не пришлось бы останавливаться на перекрестке и задержаться на девяносто секунд. На решающие полторы минуты. Она могла проскочить переулок чуть раньше и уже подходила бы к истёртой двери своей квартиры, роясь в сумке в поиске ключей. О, и не увидела бы чужой смерти, замирая в ожидании своей, с загнанным бегом сердца, что медленно свыкалось со своей судьбой. Бессильно глухо стучащим в ушах и пульсирующим на кончиках пальцев. Несмотря на то, что прошла всего минута. Самая длинная минута в её жизни.       Гермиона чуть покачивается, чтобы удержать равновесие, делает маленький шаг назад. Туфли впиваются в ногу. Сжимают пальцы. Натирают кожу до выступающей на заднике крови.       Он интерпретирует это движение по-своему.       — От меня не убежишь, — Гермиона саркастично улыбается. Она, конечно, была в прошлом отпетой гриффиндоркой, но никогда не была дурой. Убегать от нацеленного дула со стёртыми в кровь ногами было довольно паршивой идеей.       — И далеко я убегу по-твоему? — спрашивает, немного поворачивая ногу, чтобы дать ему увидеть окровавленный задник. Его лицо не меняет безразличного выражения, но взгляд скользит по ногам, почему-то вызывая табун мурашек.       — Красота требует жертв? — он хмыкает, не отводя взгляда от её ног. Они довольно давно не получали столько внимания. Пусть порадуются перед смертью, хоть совсем и не заслужили. Замерли, немея, отправляя всё тело умирать. Чёртовы предатели.       — Ты, наверное, видишь в ранах особую эстетику. Любишь вид крови, — отвечает Гермиона, смотря на его лицо, чтобы отвлечься от нацеленного на неё дула. Платиновая прядь спадает на его лоб, и она представляет, сколько бы раз дернула головой, чтобы убрать её и избавиться от раздражающего щекочущего ощущения на коже. Он же стоит, не двигаясь. Точно идеальная машина. Наблюдает за ней, как за диковинным животным. Кем она там хотела быть? Бабочкой? Редкой? Неудачный выбор. Мальчики любят обрывать им крылья.       — С чего такой вывод? — взгляд скользит по телу вверх, останавливаясь на её лице. Она же опускает свой, разглядывая наверняка баснословно дорогие ботинки (интересно, сколько платят киллерам), видя сюрреалистичные разводы крови.       — Ты вон собственные ботинки кровью разукрасил. Чужой. За собой я что-то не замечала подобного фетиша, — отвечает она, стараясь не касаться взглядом лежащего рядом остывающего тела, от вида которого подкатывает обжигающая горло тошнота. Хорошо, что она не успела поужинать. Не хотелось бы перед смертью опорожнить желудок. Не очень эстетично. Зрителям бы не понравилось.              Красавчик (ты действительно собираешься продолжать называть его этим словом в своей голове?) улыбается. Не жестоко и холодно, а даже тепло и мило. По доброму хитро. Так, будто она раскрыла его секрет. Застала его за чем-то запретным, выпрыгивая из-за угла и крича «попался». На самом деле, попалась она.       — Очень будоражит, советую, — наконец отвечает. — Но узоры потом рассмотрю. Не хотелось бы снимать тебя с прицела, малышка.       Мерзавец умён. Догадался о её попытке сместить фокус внимания. Попал бы на Когтевран, наверное. Если бы не эти истинно слизеринские замашки.       — На самом деле, дело не только в обуви, — решает продолжить диалог, чтобы потянуть время. Зачем, непонятно. Всё равно уже чувствует присутствие костлявой старухи в капюшоне кожей ещё сильнее и ближе, чем во время пыток Беллатрисы, но почему-то продолжает.       Наверное, потому что, несмотря на неравномерное распределение силы и положения, её не чураются и не презирают, а разговаривают на равных. Вряд ли бы ей удалось добиться этого от Пожирателей. Ещё один плюс в копилку подобной смерти. Спасибо, судьба.       Он продолжает изучать её, не отрывая взгляда. В этом был даже какой-то налёт романтики. Сценарист постарался. Ему спасибо тоже.       — Кроссовки меня бы тоже вряд ли спасли. Я никогда не умела быстро бегать, — она вспомнила, каким кошмаром был для неё вечные игры в догонялки с Пожирателями. — Вообще не дружила со спортом. В школе всегда пасла задних, — конечно, ему необязательно знать в какой именно школе и что под спортом имелись в виду полёты на метле.       В первый раз за все время выражение его лица меняется. Губы растягиваются в кривой ухмылке.       — Забавно, что ты берёшь во внимание только свои способности, но игнорируешь мои, будто от тебя что-то зависит, — довольно самонодеяннно и даже оскорбительно. С этим она была согласна. — А ещё забавно, что ты говоришь о себе в прошедшем времени.       Правда забавно. Интересная защита психики.       Губы растягиваются в горькой улыбке.       — Спорт был единственным предметом, с которым я не дружила. В остальном я была лучшей, так что способна анализировать и думать. Я знаю, что ты меня убьёшь. Ноги сводит, — она коротким кивком указывает вниз. — Устала ждать, если честно.        Ложь. Могла бы ещё несколько часов по душам с ним болтать, на самом деле. Если бы не эта невыносимая боль в ногах. Что ж, пуля станет действенной пилюлей от боли. Нет живого тела, нет боли, нет проблем. Жаль, что не сможет поделиться ни с кем этим ценным осознанием. Некуда записать.       Она представляет, как спрашивает у мерзавца о наличии ручки и просит его нагнуться, чтобы опереться локтями о спину, используя её в качестве стола, и записать ценное умозаключение.       Смех вырывается из искусанных в кровь губ, и она качает головой, как безмозглый болванчик.       Светлая бровь приподнимается в удивлении. Она переводит на него взгляд, на секунду залюбовавшись выражением его лица, и улыбается. Открыто и как-то по-детски. Даже гордо. Там сверху дают какие-то дополнительные очки за способность удивить своего убийцу? За креативный подход к своей смерти? Она бы не отказалась.       — Меня поражает твоя реакция, — тянет хрипло, и его голос проходит сквозь неё, застревая в теле вместо пули. Она переводит взгляд на замерший в воздухе кольт. Рука, словно прибитая, абсолютно не шевелится. Так, будто он не держит её в таком положении на протяжении… Трех минут? Пяти? Десяти? Она не знала, сколько длилась эта последняя сцена. Надо бы спросить у сценаристов и попросить не затягивать. Гермионе не хотелось бы услышать скучающих зевков.        — У тебя не затекла рука? — хрипло спрашивает, не узнавая свой голос. Продолжает скользить взглядом по прицеленному пистолету, выставленному на неё под идеальным углом.       Край его губ дергается чуть выше.       Он в неверии качает головой, задерживая взгляд на её дрожащих губах. Это единственное, что выдаёт страх, парализующий тело, как самый качественный и действенный яд.       — Так трогательно, что ты за меня переживаешь, — его голос ложится на кожу миллиардом мурашек. Вводится в кровь инъекцией, и она задерживает дыхание от мягких, хриплых, прокуренных нот в этой льющейся из губ музыке.       Сердце бьется о рёбра, оставляя росчерк трещин от его растянутого «забавно».        Наверное, это слово было его любимым.       Интересно, что он ещё любил.       Убивать людей.       Точно. Как-то успела об этом забыть.       — Я знала, что ты оценишь, — отвечает Гермиона, не узнавая свой голос, чуть наклоняя голову к плечу. Он ухмыляется. Его рука всё также чётко нацелена на её тело. Непоколебимо. Кровь убитого всё ещё стекает на асфальт и в темноте кажется густым и черным мазутом. Её кровь будет выглядеть также?       — Окажу взаимную услугу, — интересный момент в сценарии. — Можешь выбрать часть телa. Кудa?       Гермиона хмурится, думая, что ответить. Заполняющий каждую клетку адреналин мешает думать. Захламляет мысли. Что бы было достаточно эффектным? Живот? Висок?       — В сердце? — спрашивает, шумно сглатывая, прыгая взглядом от шеи с выпирающим кадыком к ровной линии ключиц. Избегает пронизывающих глаз, кажется, насквозь видящих запутавшуюся в рёбрах душу.       Ждёт, ждёт, ждёт.       Не может избавиться от внутреннего нетерпения.       — Почему ты медлишь?       — Так хочешь умереть? Устала от жизни?       — Хочешь избавить меня от страданий?       — Я бы принял это за честь. Ты мне нравишься.       И от этой фразы почему-то приятно.       Он перехватывает пистолет другой рукой, а мысли в её голове спутываются в крепкий узел. Это шанс? Может ли она попробовать сбежать? Нога дёргается. Каблук царапает асфальт, практически ломаясь под звук её протяжного стона.       — Я смогу убить тебя и левой тоже. Возможно, попаду прямо в сердце, — бросает ей в спину, уже попадая прямо в цель, но только своими словами. — Проверим?        — То есть, ты тоже недооцениваешь свои способности? — улыбается.       Сегодняшним утром Гермиона планировала другое завершение долгожданного вечера пятницы.