Любовь с горьким запахом гвоздик

Серая каменная плитка. Школьный сортир, который, по ощущениям, не убирали с прошлых веков. Алые брызги крови вперемешку с такими же алыми лепестками гвоздики стремительно разметывались. Ханахаки — жестокая болезнь от безответной любви, которая заражает своего «любителя» обожаемыми цветами «не-любителя». Такая вот милая цветочая связь, пусть и смертоносная. И на этот раз эта страшная чума поразила маленького, хрупкого и невзрачного мальчика, даже имя которого мало кто помнил, потому звать его привыкли Ботаном. Мальчик, который с ранних лет погружен в тонны учебников, весивших больше, чем он. Пока его пятнадцатилетние одноклассники чувствовали любовь, ощущали что-то новое, он усердно учился. Ему это было не нужно — олимпиады, занятия и вечно жужжащая над ухом, но любимая мама. Ботан рано вырос. С такими важнецкими делами, и в таком юном возрасте будет не до глупого веселья. Ну, раньше точно было не до него. В последнее время он стал все больше и больше обращать внимания на девчушку из параллели. Раньше он ее даже не замечал, но случай, произошедший пять месяцев назад… Охх, он помнил его как вчера. Ботан материал по ОГЭ так не помнил, как этот случай.

***

Ое снова нес учебники из библиотеки, которые перекрывали ему вид. В один миг эта куча рушится. Но не на пол, как хотелось бы ему, а прям на голову девчонки. Мальчонка, вздохнув, уже опустился чтобы собрать рассыпавшиеся книги, чего ожидал и от девочки, но не тут-то было. Она схватила его за горло и прижала к стене. В затылке резко отдало болью. Эти карие глаза, казалось, горели ненавистью и желанием уничтожить все на своем пути. Она из-под бровей бросила свирепый взгляд на очкарика и прохрипела: «Сука, еще блять раз ты мне попадешься на глаза со своими сраными учебниками — уничтожу», после она резко бросила его на бетонный пол и, наклонившись, с лестью прошептала: «меня, кстати Оливией звать. А твое поганое имя я знать не хочу, наверняка какой-нибудь сопливый Вовочка или Владик». Еще раз пнув его, Оливия как ни в чем не бывало развернулась и с улыбкой продолжила путь. Она вела себя отвратительно и лицемерно. А его мозгу это, видимо, не помешало. Впервые. Впервые Ботан тогда почувствовал что-то похожее на любовь. Но ведь любовь это эйфория и приятные бабочки в животе. Разве не такое закладывают те самые бульварные романы? А он чувствовал лишь боль и привкус гвоздик. Похоже на астму: когда ты изначально задыхаешься в этих ужасных панических ощущениях, а после начинаешь и правда задыхаться. Ботан не глупый, он сразу понял что к чему. Мать предупредил, и всё. Адьос-амигос, так сказать. Денег на операцию у них нет, оставалось только смириться.

***

Вновь и вновь эти воспоминания больно били Ботану в голову. И он снова с криком и стоном выблевывал кровь и гвоздики — любимые цветы Оливии. Кажется, они такие обычные и невзрачные, но она любила их больше всего. Они казались ей строгими и элегантными, какой она всегда хотела быть. Не получалось. Поэтому считала, что ее никто никогда ни за что не полюбит. Однако, полюбил. Безответно. Причем, мальчонка, который считал себя таким же отвратным, как и она считала сама себя.

***

Очнулся Ботан в обнимку с унитазом, когда уже прозвенел звонок. Хвала богам, это был последний урок. Пролежав несколько минут и приходя в чувства он собрался, вытирая и вымывая уже подсохшие ошмётки крови. Ботан направлялся к выходу школы. Твою мать. Одноклассница, которая бежала прямо на него. Налетев на него и чуть не сбив с ног, она завела свою шарманку: подколы и нудные вопросы. Людей ни в коем разе бить нельзя, закон гуманизма и все такое, но вот ей конкретно хотелось вмазать. И он бы вмазал. Просто после такой штормиловки сил не осталось. О боже, ну наконец-то. Это одноклассница увидела свою не менее легкомысленную подружку и, отклеившись от Ботана, поскакала к ней. Он даже почувствовал облегчение выйдя из школы, но тут все рухнуло. Блять. Ботаник никогда не позволял себе материться, даже мысленно, но это единственное, что можно было сейчас сказать. Оливия грозно надвигалась на него, и явно не с намерениями холить и лелеять. Закатав рукава она ускорила шаг. Ботан остолбенел. В горле сжался ком. Ну же, думай! Все кончится плохо, если парень что-то не сделает. Бежать. Срочно. Забыв, что только что он чуть ли не выплёвывал внутренние органы, элегантно приправленные лепесточками гвоздики, очкарик ринулся с места. Он сворачивал всевозможными кругами, но все ещё отчетливо слышал топот сзади. Вот она, финишная прямая. Подбежав к подъезду он стал щупать карман в поисках ключей. Нет. Только не это. Они выпали по дороге. Чёрт. Единственное, что пришло ему в голову, это забежать за угол дома. И к чёрту, что Оливия видела его. Свернув, Ботан замертво упал наземь, но тут же его прервал громкий отхаркивающий кашель. Опять началось. Ну, не удивительно. Что ж, недолго музыка играла, недолго вальс мы танцевали. Оливия, хрустя пальцами свернула за угол и склонилась над заучкой. Подтянув к себе за шкирку, она хотела его как следует отмутузить, но увидев кровавую дорожку лишь томно посмотрела и произнесла: «Жалкое зрелище. Ты отвратительно слаб, вызываешь у меня лишь рвоту». Ботан упал носом в грязь, но даже так он чувствовал себя спокойнее. Девушка быстро направилась назад. Стоп. Что это было. Ее жаркий пыл мгновенно спал. Все остановилось. Гвоздики. Вот что она видела в этом кровавом месеве от Ботана. Нет. Сука. Слезы перекрыли глотку. Хрипло выдохнув, она упала на колени и со всей силы врезала кулаком по асфальту. Она не чувствовала жалости или сочувствия к этому очкарику. Она чувствовала их к себе. Она увидела в беззащитной фигуре Ботана свое жалкое отражение. Когда-то она была такой же слабой соплячкой, по крайней мере, она так считала. Собравшись Оливия поднялась с ледяного асфальта и направилась обратно к месту, где развалился Ботан. Ее шаги уже не были тяжелыми, а взгляд лишился той свирепости и злобы. Она хотела перед ним извиниться. Шок. Оливия, и извинения? Нет, не так. Девочка, которая только что хотела избить этого мальчишку до полусмерти, и извинения перед ним? О, кажется она сошла с ума. Лив рывками добежала до места, где лежал Ботан. Нет. Его там нет. Девушка вновь отчаянно вскрикнула и ударила в блочную стену дома. Кажется, больше она его не увидит. Никогда. «Я во всём виновата, я, только я. Я убийца» — вновь слова стучат в голове. Оливия недавно избавилась от загонов и чувства вины, как снова они тянут ее в эту пучину. Слёзы больше невыносимо держать. Оливия плачет, скулит. Девочка устала жить. Жить заключенной в тюрьме из своих эмоций. Хочется выплеснуть все наружу, обматерить всех и вся. Хочется быть любимой и любить. Хочется чувствовать.

***

Ботан из последних сил переполз в укрытие. Сейчас он лежал в крови и блевотине на ледяной земле. Кажется, помимо ханахаки он подхватит ещё и пневмонию. Зашибись. Начало темнеть. Еще один день подходил к концу. Один из последних дней. Болезнь сильно затянулась, и мальчик, похоже, доживает последний понедельник. Размышления его прервала острая боль в левой части головы, ближе к глазнице. Глаза ужасно слезятся. Мерзкое чувство, будто что-то ползет сквозь мозг. Ботан увидел краем правого глаза маленький росточек. Бутон гвоздики прорастал через внешний уголок глаза и немного задавал череп. Это ощущение инородного тела заглушает всю остальную боль. Кровь и липкая жидкость стекали по лепесткам алого соцветия и капали Ботану на рубашку. Всё, это конец. Благодаря ханахаки он лишился зрения на левом глазу. В школе больше появляться нельзя. Логично. Хотя, это даже пойдёт ему на пользу, и свои последние дни он проживёт не так уж и мучительно.

***

Рассвет. Тяжёлое осеннее солнце вываливалось из-за горизонта оставляя желтые блики на сухих оранжевых листьях. Глаза Ботаника начали медленно тускнеть. Тело похолодело. Он сдался. Не смог. Этот худощавый заучка, жизнь которого итак была наполнена страданиями обрывается мучительно и тоскливо, прям как у бомжа в какой-то сырой коробке. Подождите-ка. Он не дохлик. Он не заучка. Он не серая мышь. Он не может умереть как бомж. Он всегда был самым умным, выделялся на фоне других своими навыками. Это они серые мыши на фоне Ботана. «Нельзя!» — громким эхом отозвалось в голове голосом матери… Или нет. Слишком уж он грубым был, да с хрипотцой. Что-то до колкости в сердце знакомое, вызывающее град эмоций и привкус гвоздик. Это дало Ботану сил. Тяжело поднявшись и шёркая ногами он побрёл к подъезду. Ключи! Вот же они, лежат прям у порога! Хм, мистика какая-то. Их словно кто-то принёс. Открыв дверь, он зашёл в подъезд и вдохнул не самый приятный, но родной запах. Поднимаясь по лестнице Ботаник оглядывался, пытаясь запомнить каждую деталь, будто смотря на этот старый подъезд в последний раз. Ах да, это и был последний раз. Вот она, железная дверь. Последний рывок. «Чёрт, твою мать! Ебанные ступеньки, постоянно об них спотыкаюсь!» — срывается с уст парня. Его первый мат в жизни, произнесённый в слух, ох, какое же блаженство. Приятное удивление прервала боль где-то под печенью. Опять началось, нельзя медлить. Встав и отряхнувшись, он подошёл к железной двери. Ключи норовили выскочить из рук, всё плыло перед глазами. Дверь отворилась. Как на зло, матери не было дома. Черкнув пару трогательных строчек на листочке дрожащей рукой прикрепил его к тумбочке. Слёзы вперемешку с кровью скатывались на пол. Дрожащей рукой он взял нож, попутно роняя его на пол. Даже перед собственной кончиной он был неуклюж. Ложится в ванную, прям в одежде. Пачкает всё кровью. Тут Ботан понимает: он не умеет вскрывать вены. Более того, он даже не знает, на какой части руки это делается. Ну что за ничтожество… Так, всё. Ботан сильный, он решил умереть, так пусть умрёт не в собственных соплях и нюнях. Хриплый тихий вскрик. Брызги крови наполнили белоснежную ванную. Картина маслом: из открытой раны в животе вытекает кровь с полноценными соцветиями гвоздики, а посередине торчит серебряный нож. Он сделал это. Ботан умер с улыбкой. Он больше не хнычет, он больше не болен. Мальчик счастлив.

***

Аккуратное, строгое надгробие. Прям как и сам Ботан. После ФИО красуется надпись: «смерть от самоубийства. Был заражен ханахаки». На холодную мраморную плиту падают грязные локоны. Она пришла. Оливия пришла к Ботану. На этот раз он уже холодный лежал в пару метрах под ней. Нет, Оливия никогда не любила Ботана, даже наоборот. Но в последнее время она чувствовала себя подавленно, обвиняла себя в его кончине. «Ты был славным, пусть и просодушным» — произносит она. Слеза скатывается по ее щеке и капает на землю. Тяжело поднявшись, ещё раз бросает долгий многозначительный взгляд на плиту и уходит. Пора смирится, она ничего уже не сделает. Нужно было думать раньше.

Никто из нас не вечен. Живи сегодня, чувствуй сейчас. Потом будет поздно.