Пленённый призрак

История, о которой я собираюсь написать, произошла пару лет назад. Полагаю, причиной тому, что это случилось именно со мной, послужила моя любовь к старинным вещам. Я всегда любила роскошь, красоту и изысканность, и старалась по мере возможностей окружать себя ими — благо, мои доходы позволяют мне делать дорогие покупки. Комнаты в моём доме с безупречным вкусом обставлены в стиле девятнадцатого века и приводят в восторг всех моих гостей (в том числе и тех, вкусы которых далеки от безупречности). Не буду утверждать, будто вся моя обстановка — это сплошные эксклюзивы и произведения искусства. Это всё равно не так; многие вещи в моём доме — лишь дорогие и весьма удачные имитации под старину. Но есть у меня и настоящие старинные вещи — от книг и картин до письменного столика розового дерева, — и пусть их не так много, как мне бы того хотелось, зато они по праву являются предметами моей гордости. Я люблю свой дом, люблю его изысканную и уютную обстановку, и мне всегда приятно здесь находиться. Я рада, что на чём бы я ни остановила свой взгляд, у меня никогда не возникает желания неприязненно поморщиться и отвернуться, увидев обшарпанный шкаф, продавленный стул или выцветшие обои с нелепым рисунком, украшенные дешёвым эстампом. У меня много друзей и подруг, и я знаю нескольких мужчин, которые в меня влюблены… впрочем, безответно. У меня случаются более или менее продолжительные увлечения — иногда весьма пылкие, — но я ещё не встретила того, в кого могла бы по-настоящему влюбиться, и считаю, что спешить мне некуда. Моя жизнь только начинается; я уверена, что встречу мужчину своей мечты тогда, когда мне это будет суждено… и что он будет настолько же безупречным во всех отношениях, как и всё, что мне нравится. Мне слишком хорошо известно, как долго порой приходится выбирать. Сейчас я сижу за вышеупомянутым письменным столиком. Передо мной стоит старинная бронзовая чернильница, а в руке у меня ручка с золотым пером (ручка, в отличии от чернильницы, изготовлена в двадцать первом веке). У меня не слишком большой опыт обращения с чернилами, и поэтому я пишу довольно медленно, но мне нравится ощущать себя аристократкой прошлых веков, и, по крайней мере, клякс я не ставлю. Пишу я на листах тетради в кожаной обложке с золотым тиснением. Тетрадь — тоже творение современного мира, но её оформление мне очень нравится. Вступление закончено, и пора, пожалуй, перейти к тому, о чём я с самого начала завела речь… Всё началось с подарка, который двое моих друзей преподнесли мне на день рождения. Эти двое, хоть и являются представителями мужского пола, в число моих воздыхателей уж точно не входят… да и вообще, по правде говоря, женщинами как таковыми не интересуются; им вполне хватает друг друга. Впрочем, это не мешает им быть неплохими людьми и одними из лучших моих друзей — кроме того, что я им безоговорочно доверяю и с ними есть о чём поговорить, от них я, по крайней мере, могу не ожидать признания в любви в самый неподходящий момент (что является, возможно, единственным существенным недостатком при дружбе с людьми противоположного пола). Парочка они, что и говорить, интересная и заметная (и, кстати сказать, на зависть дружная), но упоминать их имена я не буду — незачем, полагаю. Добавлю только, что один из них — брюнет, а другой — блондин, и знакомые часто называют их «тёмненький и светленький». Пожалуй, я тоже буду их так называть в своём рассказе — мне это кажется достаточно забавным, да и они, уверена, не обиделись бы. Что ни говори, а в тонком вкусе Тёмненькому и Светленькому не откажешь, и упомянутый подарок был хорош, как ни взглянуть. Это было большое старинное зеркало — настенное, овальной формы, в резной позолоченной раме моего любимого розового дерева, сверху украшенной двумя купидонами. Я была глубоко тронута подарком и искренне восхищалась искусной и причудливой резьбой на раме и глубиной и чёткостью отражения в самом зеркале… но всё же на душе у меня отчего-то было неспокойно. Как обычно, на моём дне рождения было много гостей и я радовалась своему празднику вместе с ними… но время от времени в самом разгаре весёлой оживлённой беседы вдруг начинала ощущать смутную тревогу — почему-то именно в те моменты, когда мой взгляд падал на подаренное зеркало. Я никак не могла понять причину этой тревоги — ведь зеркало мне нравилось, определённо нравилось, и в его виде не было абсолютно ничего, что могло бы навести на мрачные мысли… Решив наконец не обращать внимания на непонятные перепады своего настроения, я заверила дарителей, что всегда мечтала о настоящем старинном зеркале и что ему будет самое место на стене в моей спальне. Я не лукавила — я действительно так думала… но всё же что-то было не так. Я не знала, что именно… но, хоть я и гнала от себя изо всех сил это ощущение, мне упорно продолжало казаться, что в воздухе витает какое-то зловещее предчувствие. Самым удивительным было, что до того дня подобных чувств у меня ни разу не возникало… Гости ушли поздно вечером. Перед тем, как лечь спать, я ещё раз подошла к зеркалу, чтобы полюбоваться им. Окинула одобрительным взглядом своё отражение, осторожно провела пальцем по завитушкам на раме, коснулась крылышек купидонов. Внезапно мне показалось, что от зеркала тянет странным холодком… Я поднесла раскрытую ладонь к стеклу и убедилась, что от него действительно исходит ничем не объяснимый холод. Приложила ладонь к зеркальной поверхности… и тут же испуганно отдёрнула руку. Зеркало было холодным, как лёд, чего никак не могло быть с точки зрения элементарной логики — ведь воздух в моей спальне был нормальной комнатной температуры. Я прикладывала ладонь к стеклу ещё несколько раз, страстно желая убедиться, что мне померещилось… однако холод никуда не пропадал. Более того, с каждым прикосновением он становился всё ощутимее. В моей голове молнией пронеслись все истории о старинных зеркалах и связанных с ними потусторонними явлениями. Подобные рассказы всегда казались мне интересными, однако совершенно неправдоподобными выдумками; мне нравилось их слушать или читать, но я никогда им не верила. Но сейчас около минуты я готова была поверить чему угодно. Не более чем минуты, потому что потом я мысленно выругала себя за мнительность и суеверность, окончательно убедила, что зеркало только кажется мне более холодным, чем ему следует быть, и пошла ложиться, решив под конец, что, похоже, один-другой бокал вина за праздничным столом были явно лишними и больше всего мне сейчас нужен полноценный здоровый сон. Стоило мне отвернуться от зеркала, как за моей спиной послышался долгий тяжкий вздох… Я быстро обернулась, и мне показалось, что в зеркале что-то мелькнуло. Подобного мои нервы уже не выдержали; я опрометью бросилась к постели, поспешно разделась, нырнула под одеяло и на удивление быстро уснула. Я сижу на обитой бархатом скамеечке перед своим новым зеркалом… но в нём отражаюсь не я. Другая девушка… одетая в атласное вишнёвое платье старинного покроя. Она молода — возможно, даже немного моложе меня… довольно красива… но бледна и очень печальна. Её волосы в беспорядке, под глазами тёмные круги, на щеках следы недавних слёз. В руке — бокал с красным вином… В зеркале видно, что комната освещена свечами, но очертания предметов размыты, и мне никак не удаётся сфокусировать на них взгляд. Я пытаюсь оглядеться по сторонам, но выясняется, что не могу даже повернуть голову… Девушка в зеркале всхлипывает и промакивает глаза беленьким кружевным платочком. Выясняется, что я — это она; я одета в точно такое же платье и совершаю те же самые движения. Она — или я?.. — подносит бокал к губам… пьёт… я чувствую вкус вина… Внезапное стеснение в груди… Я начинаю задыхаться; вскрикиваю, пытаюсь подняться, но теряю равновесие и, выронив бокал, падаю вперёд, на зеркало. Моя рука тщетно скользит по стеклу в поисках опоры… Падаю ли я рядом с зеркалом… или проваливаюсь сквозь него?.. Я проснулась сразу, моментально осознав, что всё только что пережитое было всего лишь ночным кошмаром, который, впрочем, произвёл на меня чрезвычайно сильное впечатление — моё сердце бешено колотилось, а на лбу и висках выступил холодный пот. И хотя в то же время я не могла не признать, что в этом видении присутствовала определённая красота, всё же в нём были и весьма неприятные моменты — особенно когда мне казалось, что я задыхаюсь. И вообще я не припоминала, чтобы когда-либо испытывала во сне настолько реалистичные ощущения. Например, вкус вина… мне казалось, что он до сих пор сохранился на моих губах… …и холодная поверхность зеркала под ладонью… «Неужели я действительно чересчур много выпила на своём дне рождения?» — подумала я. Эта мысль была довольно нелепой — я знаю свою норму и ещё ни на одном празднике не пила слишком много, — но она, по крайней мере, объясняла вкус вина во рту. Я чувствовала, что уснуть не смогу ещё долго, а поэтому, чтобы не ворочаться без толку в постели, решила сходить на кухню и сделать себе чаю. Встала, набросила халат, всунула ноги в тапочки и уже собиралась выйти из спальни, когда краем глаза случайно увидела зеркало и заметила, что с ним что-то неладно. Я посмотрела внимательнее… и в моём горле застрял крик ужаса. В зеркальном стекле отражались огоньки горящих свечей — точь-в-точь как в недавнем сне… Не в силах двинуться с места, я несколько секунд стояла в каком-то оцепенении, прижав ладонь к губам и завороженно глядя на зеркало. Самым ужасным было то, что я слишком хорошо осознавала, что бодрствую и, следовательно, на сей раз фантасмагория происходит наяву. Тем временем на фоне мерцающих язычков пламени начало проявляться отражение той самой девушки в вишнёвом платье; черты её лица становились всё более отчётливыми, и вскоре я видела её так же ясно, как если бы это было моё собственное отражение. Девушка по-прежнему выглядела очень грустной, а её глаза смотрели на меня почти с мольбой; ничего страшного в её облике, вроде бы, не было, однако меня, разумеется, пугал сам факт подобного явления. Девушка протянула ко мне руки, подалась вперёд, словно пытаясь выйти из зеркала, и я услышала очень тихий, словно доносящийся откуда-то издалека шёпот: — Помоги мне… Я наконец-то почувствовала себя способной говорить и двигаться, но не успела отреагировать, как зазеркальное изображение начало быстро тускнеть… и вот уже в зеркале не отражается ничего, кроме тёмной спальни и смутных очертаний моего испуганного лица. Нетвёрдым шагом я вышла из спальни. Плотно закрыла дверь и поспешила удалиться. Остаток ночи я провела в библиотеке — вернуться в спальню у меня смелости не хватило. Я долго сидела на диване с чашкой чая, который всё-таки сделала себе на кухне (чудом умудрившись не побить при этом посуду, так как у меня до сих пор дрожали руки), будучи абсолютно уверенной, что не усну до утра. Мысли путались, сменяли одна другую, но одно я знала точно: я не спала и пребывала в здравом рассудке… а значит, следует признать существование сверхъестественного… возможно, загробной жизни и призраков… и разобраться, что же мне в этой ситуации делать. Той ночью мне так и не удалось привести в порядок свои мысли и принять хоть сколько-то разумное решение. Ближе к рассвету меня сморило, и я уснула всё на том же диване в библиотеке — уснула глубоким сном без сновидений. Проснулась я около десяти. Обычно в свободные дни процесс пробуждения длится у меня довольно долго, но в это утро стоило мне открыть глаза и осознать, что я нахожусь в библиотеке, как сон тут же слетел с меня, уступив место прежним страхам и размышлениям. События прошлой ночи я помнила очень отчётливо и прекрасно понимала, что всё произошло действительно наяву… …и я по-прежнему совершенно не знала, что предпринять; более того, я боялась предпринимать что-либо. В итоге я поняла, что мне просто необходимо с кем-нибудь посоветоваться, иначе я просто-напросто сойду с ума. Этот кто-то должен был относиться к числу моих ближайших друзей, уметь хранить тайны… и беспрекословно поверить мне на слово — меньше всего я хотела, чтобы меня сочли сумасшедшей или, по меньшей мере, мнительной и неуравновешенной дурочкой, готовой принять мимолётную игру светотени за появление призрака. Некоторое время подумав, я решила позвонить Тёмненькому и Светленькому. Во-первых, я им всецело доверяла, во-вторых, они не производили впечатления людей, которые не поверят в потусторонние явления, даже если их ткнут в них носом… …а в-третьих — в конце-концов, именно они подарили мне проклятое зеркало, поэтому будет справедливо, если они и попробуют помочь мне со всем этим разобраться. — Алло. Доброе утро, — голос Светленького в трубке показался мне немного заспанным, и я, несмотря на то, что считала их с Тёмненьким косвенно виновными в том, что начало твориться у меня в доме, сочла нужным поинтересоваться: — Я вас хоть не разбудила? — Да нет, в общем-то. Мы ещё в постели… но уже в процессе пробуждения, — Светленький сладко зевнул, и я невольно позавидовала его томному безмятежному голосу. Для них, по всей видимости, сейчас было прекрасное субботнее утро, когда незачем куда-то спешить и можно вдоволь понежиться в кровати — в то время, как я и помыслить не могла о беззаботном отдыхе. — У вас на ближайшее время ничего срочного не запланировано? — с ходу спросила я. — Вроде бы, нет… — Светленький вполголоса пошушукался с Тёмненьким и повторил мне уже с полной уверенностью: — Да, на этих выходных мы… — снова долгий зевок, — абсолютно свободны. А что случилось? — Его голос внезапно посерьёзнел, и в нём послышалась тревога. — Ты, вроде, нервничаешь… — Ещё как, — горячо заверила его я. — У меня тут такое творится, что по телефону и не расскажешь… и я буду вам очень благодарна, если вы ко мне приедете. Желательно прямо сейчас. Можете даже не завтракать — у меня после дня рождения столько еды осталось, что можно целую неделю питаться. Тут ночное видение всплыло в моей памяти с особенной ясностью, нервы сдали окончательно, и я заговорила в трубку почти умоляюще: — Пожалуйста, приезжайте… вы — мои самые близкие друзья… мне, кроме вас, и посоветоваться не с кем. — Не волнуйся, сейчас приедем, — пообещал Светленький, который, похоже, понял, что у меня всё более чем серьёзно, и с него мгновенно слетела утренняя леность. — Вот только встанем и оденемся. Я поблагодарила их обоих, положила трубку и почувствовала, что на душе у меня стало чуть-чуть полегче. Всё-таки, у меня были друзья, которые пообещали ко мне приехать… а втроём думать несравненно легче, чем в одиночку. Я не ошиблась в Тёмненьком и Светленьком — выслушав мой рассказ, они поверили мне без колебаний. — Но мы же не знали, — с потрясённым видом начал оправдываться передо мной Тёмненький, когда я закончила рассказывать. — Мы просто купили это зеркало в антикварном магазине… решили, что оно тебе обязательно понравится… — Ага, я тогда ещё сказал, что оно как раз в твоём вкусе, — подхватил Светленький. — Такое красивое, и действительно старинное — не какая-нибудь подделка… — Оно-то мне понравилось, и даже очень — я вам уже об этом говорила, — вздохнула я. — Я же не утверждаю, что вы мне его специально подарили… ну, в смысле, что вы специально подарили мне зеркало с привидением… Мы все рассмеялись над моим словесным каламбуром, и смех несколько уменьшил нашу тревогу. — Я позвала вас, — продолжила я, — во-первых, потому что мне теперь страшно находиться дома одной, а во-вторых, чтобы вы помогли мне придумать, что теперь делать. — Может, просто вернуть этот полтергейст обратно в магазин? — быстро предложил Светленький. Я уже открыла рот, чтобы обрадованно согласиться и похвалить Светленького за отличную идею… Вот уж, действительно, всё гениальное просто! Разумеется, мы просто сдадим чёртову штуковину обратно в антикварный магазин, и на этом мой кошмар закончится. И как это я сама не додумалась до столь элементарного решения? …Но я не успела произнести ни звука. По комнате, в которой мы сидели, да, по-моему, и по всему дому, внезапно пронёсся порыв холодного ветра — настолько пронизывающе-ледяного, что мне показалось, будто он дует прямо с того света. Меня окатило волной чей-то неизбывной тоски; явственно послышался тяжёлый стон и тихий печальный шёпот: — Это не поможет… Будет только хуже… и вам тоже… В следующую секунду ветер стих, а вместе с ним исчез и таинственный голос. Я с приглушённым вскриком вскочила на ноги и, взглянув на друзей, по их бледным, как бумага, лицам поняла, что жуткое явление коснулось не меня одной. — Вот это да, — выдохнул Тёмненький. — Нет, мы тебе, конечно, верили… но такого как-то не ожидали. И знаешь, мой сладкий, — обратился он к Светленькому, — кажется, твоя идея насчёт магазина оказалась не самой лучшей. Светленький нашёл в себе силы только кивнуть, а я, несмотря на испуг, подумала, что ещё ни разу не слышала, чтобы Тёмненький при людях называл Светленького «мой сладкий» или ещё как-нибудь в этом роде. Похоже, парень переволновался настолько, что моё присутствие перестало его беспокоить. — А ещё мне кажется, — заговорила я, — что страсти начнут твориться чем дальше, тем хуже. Надо что-то срочно делать… только я понятия не имею, что именно. На некоторое время воцарилась напряжённая тишина, которую нарушил Тёмненький — по всему видать, уже полностью оправившийся от страха: — А у меня другая идея. Давайте, когда стемнеет, устроим с этим зеркалом что-то вроде спиритического сеанса, а? — С ума сошёл? — высказал вслух мою мысль Светленький. — Чтобы с нами какая-нибудь чертовщина случилась? — Ну, зачем же сразу?.. Тебя ведь та… ну, которая в зеркале… о помощи просила, верно? — уточнил он у меня. — Вот и давайте сядем ночью возле зеркала — втроём ведь не так страшно. — подождём, а если она опять появится, спросим, как ей помочь. Если она нуждается в помощи, то вряд ли сделает что-то плохое с теми, кто ей эту помощь пообещает. — А если окажется, что мы не в состоянии ей помочь? — не без некоторой доли сарказма спросила я. — Что тогда будем делать? Тёмненький философски пожал плечами. — Ну, по крайней мере, попробуем с ней как-нибудь договориться… Во всяком случае, сдаётся мне, что хуже от этого не будет. Мы ещё немного поспорили по этому поводу, но других идей всё равно ни у кого не оказалось, и в итоге предложение Тёмненького было принято — ему удалось убедить и нас со Светленьким, и себя самого, что ночное бдение у зеркала не принесёт нам вреда. К тому же, обсуждение нами этого варианта действий не повлекло за собой ни ледяного ветра, ни зловещего шёпота, из чего мы сделали вывод, что призрак в зеркале не имеет ничего против, и окончательно укрепились в решимости нести ночную вахту… На протяжении дня мы, словно по безмолвному соглашению, старались как можно реже заводить речь о потусторонних явлениях, и большую часть времени провели за всевозможными карточными играми. Благодаря присутствию друзей я временами почти забывала о находящемся в моей спальне зеркале и о том, что мы собрались провести возле него ночь; потом вспоминала, и мне снова становилось не по себе. Зазеркальная девушка, явившаяся мне прошлой ночью, не выказала по отношению ко мне никаких признаков враждебности, но мне всё равно не слишком хотелось увидеть её ещё раз, да к тому же выспрашивать, чем мы можем ей помочь. Мы пошли в спальню около одинадцати; к этому времени моё волнение заметно усилилось. Тёмненький и Светленький тоже явно чувствовали себя не в своей тарелке — как ни крути, а днём намного легче проявлять смелость в отношении потусторонних явлений, — но, как и я, старались, чтобы их страх не был заметен. Тёмненький сказал, что на спиритических сеансах обычно зажигают свечи, а электрический свет призраков только отпугивает; и мы принесли в спальню несколько старинных канделябров — красивых, изысканных, полностью в моём вкусе… совсем как пресловутое зеркало. Что же касается электрического света, то я не преминула заметить, что в случае чего было бы очень хорошо, если бы он действительно отпугивал призраков, вот только что-то мне в это слабо верится. Мы зажгли свечи, причём выяснилось, что, оказавшись слишком близко к зеркалу, они моментально гаснут, словно от неощутимого порыва ветра. Поэтому мы поставили канделябры подальше от дьявольского стекла — на прикроватный столик; сами же сели втроём на кровать, устроились поудобнее и стали ждать, лишь изредка переговариваясь вполголоса. Наши старания не прошли даром — атмосфера в спальне создалась таинственная и, по правде говоря, немного жутковатая. Пламя свечей постоянно колебалось, хотя не было даже намёка на ветер, и огромные размытые тени перебегали по стенам и потолку, усиливая ощущение сверхъестественного, и без того владевшее нами. От зеркала едва заметно тянуло холодком; в нём отражались дрожащие огоньки свечей, но это были наши свечи, и больше ничего потустороннего пока что не было заметно. Не знаю, сколько мы так просидели, — часов при нас не было — но уверена, что достаточно долго; как минимум, часа два. В конце концов, ожидание неизвестно чего мне надоело, и я, встав, предложила сходить на кухню и поставить чайник — всё равно, дескать, в ближайшее время вряд ли произойдёт что-то интересное. Тёмненький и Светленький охотно согласились — по-видимому, тоже начали скучать, — и я уже собралась выйти из комнаты, как вдруг холодом от зеркала повеяло гораздо ощутимее, языки свечного пламени судорожно заметались… я стремительно обернулась к зеркалу… и замерла на месте, успев только услышать, как дружно ахнули Тёмненький и Светленький. Видение прошлой ночи повторилось точь-в-точь, с той лишь разницей, что теперь девушка в вишнёвом атласе не тянула ко мне руки, а прижимала изнутри ладони к стеклу и словно старалась вглядеться в обстановку нашей комнаты и в нас самих. Так прошло несколько томительных секунд, после чего вновь послышался далёкий, тихий и грустный голос: — А у вас красиво… Я давно не видела такой обстановки… И свечи… Я очень люблю свечи… Никто из нас не нашёлся что ответить, и призрак, помолчав, снова заговорил — на этот раз обращаясь не ко всем нам, а непосредственно ко мне: — Сегодня ты не одна… Ты привела своих друзей… да? — заплаканные печальные глаза смотрели на меня в упор, и я чувствовала, что не могу отвести от них взгляд. Девушка снова помолчала — у меня сложилось впечатление, что она отвыкла говорить, и теперь ей трудно подбирать слова, — а потом по её губам скользнула улыбка (или, точнее, бледное подобие улыбки), и она сказала мне: — Хорошо, что ты не привела мужчин… Я не доверяю мужчинам. Они все — подлецы, — в её голосе послышалась неподдельная ненависть, и огни свечей резко вздрогнули. — А мы, значит, не мужчины? — Светленький, похоже, обрёл дар речи и даже нашёл в себе силы слегка засмеяться. Девушка улыбнулась шире, и я услышала её смешок — тихий и призрачный, но всё же эхом отразившийся от стен. — Ну, вы же… содомиты? — её щёки окрасились слабым румянцем; должно быть, слово «содомиты» было, по её мнению, не совсем приличным. — К вам у меня неприязни нет. И к женщинам тоже… маменька меня с самого начала предостерегала… А мужчинам я не верю. — Почему? — спросила я, и одновременно со мной подал голос Тёмненький: — А от чего тебя мать предостерегала? Девушка перевела взгляд с меня на Тёмненького, словно раздумывая, кому из нас ответить первому. Она улыбалась, и даже стоявшие в её глазах неизбывные слёзы, казалось, наполовину просохли; наше внимание ей определённо льстило, и я подумала, что, похоже, даже призраки страдают от одиночества. — Я не доверяю всем мужчинам из-за одного, — тихо ответила она. В её глазах вновь заблестели слёзы, но голос стал менее прерывистым. — Из-за того, кому вначале доверяла как себе… как своему сердцу… Однако, как оказалось, своему сердцу я тоже зря верила. Надо было верить маменьке… она предостерегала меня от него, говорила, что он лжёт, когда клянётся мне в любви, и ухаживает за мной только потому, что хочет заполучить моё приданое… — девушка говорила уже почти по-театральному патетически и явно была рада, что наконец-то получила внимательных слушателей (к тому же, сразу трёх). — Всё было именно так, — она всхлипнула, прерывисто вздохнула, отчего опять заколебалось пламя свечей, и грустно закончила: — А потом он нашёл более богатую невесту и стал увиваться за ней… перестал наносить нам визиты, обращать на меня внимание на вечерах… А я ведь любила его. Любила всем сердцем… больше жизни… Она замолчала, и мне показалось, что её образ в зеркале начал постепенно пропадать… Мне совершенно не хотелось, чтобы наш спиритический сеанс окончился, откровенно говоря, ничем, и я поспешила задать следующий вопрос — ответ на который был мне уже почти известен благодаря сопоставлению рассказа призрака с кошмаром прошлой ночи: — И что ты тогда сделала… когда он от тебя отвернулся? Девушка снова посмотрела мне в глаза — пристальным немигающим взглядом, от которого становилось не по себе, — и негромко, но отчётливо задала ответный вопрос: — А разве ты не знаешь? — Я догадываюсь, — вместо меня отозвался Светленький. — И я тоже, — поддакнул ему Тёмненький. — Ты выпила яд, — сказала я, и в моих словах не было вопроса — теперь я была окончательно уверена в том, что моя догадка верна. — Растворила его в бокале вина и выпила… перед этим самым зеркалом. — Да, — девушка согласно кивнула, и я обратила внимание на то, что вновь вижу её с предельной ясностью — как если бы она была моим собственным отражением. — Вы весьма догадливы… недаром я вам показалась… и недаром я послала тебе тот сон… — Значит, ты выпила яд… и умерла, верно? — уточнил Светленький. — Да, — последовал ответ, и тогда я спросила: — А что… а что было потом? Мой голос непроизвольно дрогнул, когда я задавала этот вопрос. Во-первых, моя интуиция почему-то подсказывала мне, что хотя девушка охотно рассказывала нам историю своей несчастной любви, говорить о загробной жизни ей не слишком хочется… а во-вторых, у меня самой не было слишком большого желания затрагивать эту тему — она меня немного пугала. — А потом я не смогла отыскать путь… путь к свету, — в голосе девушки появилось что-то зловещее, и я только сейчас заметила, как сильно похолодало в комнате. — Я знаю, что он есть… но я не смогла его отыскать. Я заблудилась… потерялась… потерялась в зазеркалье. Я попала в него, попала после смерти… теперь я знаю, что это может произойти с душами умерших — именно поэтому в домах, где недавно кто-то умер, принято закрывать все зеркальные поверхности. А особенно часто в ловушки зеркал попадают души тех, кто умер насильственной смертью… либо же сам лишил себя жизни. Как я. Возможно, меня бы это и не постигло… возможно, мне бы и удалось найти путь к свету… но я умерла слишком близко к зеркалу — к тому же, большому зеркалу. Это было… это было моей самой большой ошибкой. — Твоей ошибкой было также то, что ты покончила с собой, — не удержалась я — впрочем, призрака, похоже, моё замечание не рассердило. — Твой возлюбленный ведь не… не скомпрометировал тебя, верно? — мне не сразу удалось вспомнить подходящее слово. Девушка отрицательно покачала головой, и я решительно добавила: — Тогда тем более. Тебе было абсолютно незачем убивать себя из-за того, что один пустоголовый идиот предпочёл чьи-то деньги твоей любви. — Верно, — поддержал меня Тёмненький, а Светленький подхватил: — Ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него совершать самоубийство. Девушка грустно улыбнулась и медленно обвела нас всех взглядом. — Разумные слова… и я согласна с ними — теперь. Вам незачем меня убеждать… да и чересчур поздно. В пору своей жизни я мыслила иначе… я была слишком молода и слишком любила этого… этого подлеца. Огоньки свечей колыхнулись ещё сильнее, чем в первый раз, и на секунду я испугалась, как бы они не погасли — мне не особенно хотелось продолжать беседу с призраком в темноте. — И я считаю, что слишком жестоко расплачиваюсь за свои ошибки, — продолжала тем временем девушка. — Здесь, в зазеркалье, так холодно… пусто… одиноко… и неимоверно скучно… — Прошлой ночью ты просила меня о помощи, — напомнила я. — Скажи, что мы можем для тебя сделать? Если это в наших силах, мы тебе охотно поможем. Тёмненький и Светленький согласно закивали, подтверждая мои слова. — Да… это в ваших силах… я знаю… знаю, что вы можете мне помочь… Мы затаили дыхание, полностью обратившись в слух. — …только я не могу сказать… что именно вы должны сделать… чтобы помочь мне. — Почему не можешь? — спросил Тёмненький. — Не знаю, — в слабой улыбке девушки мне почудилось нечто виноватое и растерянное. — Мне… мне не позволено… Быть может… быть может, вы сами догадаетесь? Или же… — она помедлила, а затем вдруг протянула ко мне руку, и в её глазах сверкнуло что-то новое… что-то такое, что мне не понравилось. — Подойди сюда… к зеркалу, — прозвучал голос призрака, обращённый ко мне, и я к немалому своему ужасу почувствовала, что мои ноги помимо воли делают шаг вперёд. — Я покажу тебе… здесь, в моей комнате, тоже красиво… красивее, чем у тебя… тебе должно понравиться. И я расскажу тебе гораздо больше о своей жизни… о своём времени… много любопытных историй… тебе будет очень интересно, поверь мне. Мне так скучно здесь одной, а вдвоём нам будет намного веселее… — и она добавила с улыбкой — очень милой, но у меня от неё мороз пробежал по коже: — У меня так давно не было подруги… Мне хотелось возразить ей очень многое. Что я интересуюсь стариной и восторгаюсь красивыми вещами, однако всё же не настолько, чтобы ради этого проникать в потусторонний мир; что мне вполне хватает друзей и в реальной жизни, да и, к тому же, вряд ли я смогу стать ей хорошей подругой… мы слишком разные и всё такое… …а ещё я отчаянно хотела забыть обо всех разумных доводах и просто закричать, что мне страшно. Что я панически боюсь тоскливого холода зазеркалья, прекрасно понимаю, что попасть туда смогу только после смерти, и не хочу умирать… хочу жить, жить во плоти, а не существовать непонятно где могущественным и в то же время бессильным духом… Но я не могла издать ни звука. Язык словно прилип к гортани, а переставшие подчиняться мне ноги медленно, но неумолимо несли меня к зеркалу. Исходивший оттуда ледяной холод, казалось, начал пропитывать моё тело, вымораживать всё, что во мне было живого… зазеркальная комната и её обитательница становились всё более отчётливыми и реалистичными, а обстановка моей спальни, наоборот, начала расплываться перед глазами… я почувствовала, что страх покидает меня… возможно, я напрасно так испугалась?.. Откуда-то издалека до меня доносились встревоженные голоса Тёмненького и Светленького. Они звучали неразборчиво; я не могла разобрать ни слова, как ни напрягала слух. В голове у меня немного прояснилось, и мне снова захотелось крикнуть, позвать друзей на помощь… но я по-прежнему не могла ни заговорить, ни остановиться, — и неодолимая сила по-прежнему заставляла меня идти к проклятому зеркалу. Чьи-то руки крепко обхватили меня и куда-то поволокли. К этому времени моё поле зрения заволок непроглядный туман, не позволявший видеть ничего, кроме зеркального стекла и того, что было за ним; поэтому я не могла понять, кто меня тащит и куда, — увидела только, что тянувшая ко мне руки девушка-призрак начала понемногу отдаляться, и мысленно взмолилась всем святым, чтобы Тёмненькому или Светленькому (я не сомневалась, что это кто-то из них пытается мне помочь) удалось со мной справиться… …потому что это было не так-то просто — я против собственной воли отчаянно упиралась и норовила снова двинуться к зеркалу. Мой спаситель с завидным упорством продолжал меня тащить; физически он явно был сильнее меня, но потустороннее колдовство нелегко пересилить… — Я её оттащил, бросай! — на этот раз голос Тёмненького прозвучал прямо у меня над ухом и очень отчётливо, что я сочла добрым знаком. …И почти сразу после этого крика я увидела, как в зеркало, всё ещё маячившее у меня перед глазами, врезался тяжеленный бронзовый канделябр (к счастью, из него успели вынуть свечи, иначе деревянная рама вполне могла бы загореться). Мастера прошлых веков зачастую изготовляли гораздо более толстые и прочные зеркала, чем теперь. Стекло моего зеркала определённо было одним из лучших даже в своё время, но удара литой бронзы всё же не выдержало — развалилось на неровные куски, которые посыпались на пол со звоном, отдавшимся у меня в голове оглушительным гулким эхом. У меня в глазах просветлело, но ненадолго. Нас с Тёмненьким отшвырнуло назад с такой силой, которая едва ли могла быть вызвана инерцией; мы упали на что-то мягкое — кажется, на кровать, — и наступила тьма… Голоса в темноте… — Я умерла? — Нет. Ты лежишь без сознания. Утром очнёшься целой и невредимой. — Ты — та девушка из зеркала? — Да. Бывшая пленница зазеркалья, которой ты и твои друзья-содомиты помогли обрести свободу. — Так, значит, именно это нам и следовало сделать, чтобы тебе помочь? Разбить стекло? — Ты совершенно права. — Но почему же ты не сказала нам об этом с самого начала? Неужели боялась, что мы пожалеем зеркало и откажемся тебе помогать? — Нет… я просто не могла вам этого сказать. Пойми, мне было не позволено… я не имела права говорить людям, как помочь мне выбраться. — Но неужели нельзя было как-нибудь по-другому нам намекнуть? Зачем ты пыталась затащить меня к себе? — Прости. Это было первое, что пришло мне на ум. Я была уверена, что твои друзья не бросят тебя в беде и быстро сообразят, что надо сделать… как в итоге и получилось. — А если бы они не додумались? Или просто не успели? Ты бы хладнокровно обрекла меня — ни в чём не повинного человека — на смерть и посмертное заточение в зазеркалье?! Я уже почти кричу — если только возможно кричать там, где мы находимся. — Разве это важно? Ведь всё уже позади… и всё окончилось благополучно. Не держи на меня зла. — Вообще-то, для меня это очень важно… Я, кипя праведным гневом, собираюсь долго и горячо возмущаться… но вдруг осознаю, что это ни к чему. Всё равно ничего не изменится… и, в конце концов, моя собеседница права — всё уже позади и окончилось благополучно. Да и что с неё взять — после того, как она более сотни лет провела в холоде и одиночестве, в одной и той же комнате, отражавшейся в зеркале в момент её смерти? Сама я на её месте, вероятнее всего, уже давно сошла бы с ума… если, конечно, призраки подвержены безумию. И, передумав всё это за доли секунды, я обрываю свою гневную тираду и просто говорю: — Прощай. — Прощай. Я наконец-то вижу свет… он зовёт меня… благодаря вам я нашла к нему путь. Удачи вам троим… Её голос удаляется… и внезапно я понимаю, что её здесь уже нет. Да и где это «здесь»? Вокруг лишь темнота… безмолвная… всепоглощающая… и странным образом умиротворяющая… И, кажется, меня здесь тоже нет… И я, и Тёмненький со Светленьким очнулись только утром. Мы валялись, все трое, на моей кровати буквально вповалку; свечи в канделябрах давно догорели, а весь пол был усеян осколками разбитого зеркала. Я пересказала друзьям свой разговор с призраком; мы пришли к совместному выводу, что всё хорошо, что хорошо кончается, подмели пол и торжественно выбросили осколки. От зеркала осталась рама; я сказала, что такой прекрасной старинной вещи незачем пропадать без дела и что я собираюсь заказать для неё новое зеркальное стекло. Тут Тёмненький и Светленький начали настаивать на том, что в какой-то степени виновны в произошедшем у меня дома и, к тому же, сделали мне никуда не годный подарок на день рождения, поэтому обязаны сами купить мне новое зеркало; я же, в свою очередь, долго пыталась отговорить их от этого, твердя, что их помощь мне была просто неоценимой и что рама сама по себе является более чем достойным подарком. В итоге, так и не сумев переспорить друг друга, мы пошли на компромисс и договорились заплатить за зеркало поровну. Так мы и поступили. Заказали новое зеркало — самое лучшее по нынешним меркам. Оно достаточно глубокое и прозрачное, сверху и снизу украшено красивым матовым орнаментом и в целом вполне гармонирует с рамой — только очень искушённый знаток догадается, что они из разных эпох… Можно сколько угодно рассуждать о том, что современные зеркала старинным и в подмётки не годятся. Как бы там ни было, я точно знаю лишь одно: отныне в моём доме будут только те зеркала, которые никому до меня не принадлежали. Перед которыми никто не умирал. Которые не напугают меня до полусмерти и не послужат источником головной боли. Я по-прежнему обожаю антиквариат, но к зеркалам это больше не относится. Не знаю, кто как, но мои друзья полностью со мной согласны.