Один шаг назад

      Трандуил помнит тот причудливый день, когда его мир переворачивается с ног на голову впервые.       Утро тогда стояло тихое — такая глухая тишина само собой повисает, когда всю ночь напролет идет снег. Лицо отца приняло то диковинно взволнованное и торжественное выражение, что Трандуилу случалось замечать за ним довольно редко, пусть к тому времени он и доживал на этом свете вторую сотню, что по мнению матушки сроком было малым, а по его собственному — вполне достаточным, чтобы понять важность происходящего.       Матушку он увидел минутой позже; казалась она ужасно изможденной, но счастливой. А после ему вдруг вручили пугающе маленького младенца, закутанного в пеленки, и отец довольно сказал, что это — его младший брат. Трандуил был несколько изумлен, на миг ощутил себя потерянным, но самообладание вернул быстро — все же, отец чересчур часто повторял, как важно держать лицо, а Трандуил не желал его разочаровывать.       По правде сказать, отчего родителям вдруг понадобился еще один сын, он не понял, а когда решился спросить днями спустя — получил в ответ лишь тихий смех матери да раздраженный взгляд отца. Тот сказал тогда, что задавать подобные вопросы глупо и неуместно, и что он, Трандуил, должен о брате заботиться и защищать. Последнее было произнесено несколько тревожным тоном, причины которому он тогда не нашел. Зачем, от чего защищать брата, если опасности нет вовсе?       Одну Луну спустя Трандуил окончательно уверился в том, что брат, — Элеммакил, как вздумалось матушке младшего сына окрестить, — как, по словам отца, и все иные дети, умел лишь невероятно громко плакать да пристально смотреть, впрочем, едва ли хоть что-нибудь понимая, и защищать его, ровным счетом ни на что не способного — даже ходить тот не умел, нужно было от всего мира. Какая от того может быть родителям польза иль интерес Трандуил так и не уразумел.       Рос брат медленно иль не торопился вырастать вовсе, Трандуил тоже не разгадал, но, оставаясь младенцем, Элеммакил был крайне скучен, — на его, Трандуила, вкус. Но приходилось быть рядом, приходилось терпеть и отчаянно скучать — матушка бы наверняка огорчилась, скажи он, что ее младший сын своим обществом нагоняет лишь тоску и уныние.       Минуло четыре Луны, и возможность сказать матери хоть что-нибудь у него навсегда исчезла. На самом-то деле в одно мгновение исчезло слишком уж многое, прахом, — пеплом — рассыпавшись по ветру. Дом их сгорел, задохнулась в огне мать, так и не успев сделать один единственный шаг вперед, прежде чем пламенный круг сомкнулся, истлел тот, кого Трандуил знал, как своего отца, являя свету незнакомца, в один из тысячи пепельно-блеклых дней провозглашенного королем Орофером.       Быть может, в том огне было уничтожено все — его надежды, мечты и будущее, — Трандуил готов был расхохотаться в ответ неожиданной вспышке эгоизма, но не вышло, — и на пепелище своих воздушных замков он отыскал старую, простую мысль, что брата он должен защищать. Жить имея цель, проще, — Трандуил слышал это несколько сотен раз, но в лживости тех слов имел честь удостовериться лишь тогда. Проще не стало — теперь он только знал еще одну причину, по которой не имел права на смерть.       Когда канул в лету безмятежный Дориат, и сотня лет промелькнула единым безумно долгим днем, конца не имеющим, Трандуил обнаружил, что брат вдруг начал расти чересчур быстро. Рос он причудливым образом, ведь отец их, кажется, напрочь позабыл о том, что отцом является, а матушка была не в силах ныне позабыть хоть что-нибудь; рос — восхищенно наблюдая за братом и тянясь к родителю, впитывая их повадки, повторяя манеры, перенимая взгляды.       Спустя столетия Трандуил с легкой растерянностью осознал, что, глядя на брата будто бы в зеркало смотрит — до того стали похожи, словно и не старший и младший братья они, а близнецы.       Элеммакил был правильным, — Трандуил чувствовал, пусть и не знал, как то объяснить. Элеммакил был лучше, чем он и отец когда-либо могли стать; был будто светлее, ярче, чище — Трандуил невольно кривился, губы поджимал и прятал глаза, давя в зародыше шипящую зависть. Брат не знал ни горького пепла, ни жадного огня, ни того, как просто бывает сгореть. Трандуил хотел бы быть таким и оттого лишь острее ощущал, что брата обязан уберечь от всего того, в чем горел поныне сам.       Трандуил учился приторно-сладко улыбаться, лгать, и казаться кем-то куда более совершенным, нежели являлся, — учился быть достойным сыном, правильным наследником и принцем. Старший брат из него при этом выходил никудышный — Элеммакил не понимал ни ядовитой вежливости, ни придворной фальши, ни ледяных масок.       Трандуил пытался учить его обращаться с мечом — Элеммакил предпочел лук; Трандуил старался брата с отцом после очередной жаркой ссоры примерить, сглаживая острые углы, да гневные взоры на словах обращая в обеспокоенные; Трандуил силился объяснять, пытался понимать — выходило слишком трудно и долго, а терпение, к несчастью, никогда не было его добродетелью, если таковые были вовсе. И тогда Трандуил сам кричал, цедил сквозь зубы, презрительно щурил глаза, глядел ехидно и дверь за собой нарочито аккуратно закрывал.       Он предпочитал говорить себе, что брат с его ужасно детскими глазами, раздражающей наивностью и прежней хрупкостью, не его забота — отец должен волноваться, растить, воспитывать. Выходило дурно — слишком уж привык.       Трандуил пытался занять себя иным. Он неуверенно учился менять маски, говорить правильно, почти искренне смеяться, мягко угрожать и глушить хор голосов в разуме чужой кровью — черной ли, алой, неважно. Трандуил учился быть подходящим, идеальным по чужим меркам и брату совершенно отвратительным; учился владеть с черным, жадным огнем на душе, а не мириться с ним, как прежде. Отец был доволен, или, уж точно не испытывал разочарования, а значит меньше внимания обращал на младшего сына, не затевая больше ссор.       Элеммакил злился, бушевал, пытался было на дуэль его вызывать — Трандуил лишь брови вздернул, насмешливо усмехаясь; но смирился, будто забывая о старшем брате вовсе. Он, будто бы, нашел себе друзей, куда ярких, светлых да настоящих, чем Трандуилу было бы по силам собрать вокруг себя самого, — о, он мог, разумеется, отыскать себе верных последователей, но никогда — товарищей; пропадал на дальних границах, часами с Лесом беседовал, столь глупо растрачивая драгоценное время и занимался тем, чем только сам мог пожелать. Элеммакил называл это «свободой», а старшего брата за верность отцу и его идеям, презирал, и, быть может, чуть ненавидел — Трандуил когда-то думал так.       В глазах Трандуила младший брат оставался малым дитя, ни на что не способным и ничего о мире не знающим; для Элеммакила старший брат был извечно равнодушной мраморной статуей да отцовским правильным сыном.       Трандуил женился — женился на старшей дочери — Эллериан, так ее некогда называли, — мертвеца из отцовских друзей, и старшей сестре для единственной младшей, раздражающе наивной девчушки. Они поняли друг друга диковинно просто, без всяких слов, и Трандуилу подумалось было, что так будет проще и лучше всем.       Десятком лет спустя женился и Элеммакил, посчитав то личным вызовом и не желая отставать от брата хоть в чем-нибудь. Трандуил считал то глупостью и блажью, Эллериан несколько устало смеялась, пытаясь успокоить его, король не обратил внимания и вовсе — Элеммакил вновь силился вызывать его гнев, выбрав в жены юную совсем эльдие из нандор.       После случилась война, оставившая их обоих сиротами, Трандуила сделавшая королем, а Элеммакила — вдовцом. Детей у того не было; Трандуил же столетием позже вдруг стал отцом, пусть и всегда знал, что родитель из него выйдет куда худший, чем брат. Однако Эллериан была хорошей матерью. Те первые семь лет, что оставалась жива — да.       Война изуродовала их всех — Эллериан, потерявшая в ней сестру, жить дальше так и не научилась, не отыскав нужного света и в сыне. Трандуил держался по привычке — из-за долга, из-за королевства, из-за чужих надеж, старых обещаний и сына. Выходило чуть лучше, чем когда-то после падения Дориата, но все еще достаточно отвратительно, чтобы Леголас заметил. Сын любил его и с режущей наивностью повторял то чересчур часто, чтобы Трандуил позволил себе забыть.       Леголасу он был нужен, быть может, куда сильнее чем некогда брату. Трандуил знал и больше всего на свете боялся того дня, когда и сын, следуя примеру дяди, отвернется от него, возненавидев и презирая. Леголас был слишком хорошим, чтобы быть частью этой семьи и заслуживал куда лучшего отца.       Элеммакил тлел медленнее, ввязываясь во всякую битву и не пропуская ни единого поединка — оба брата знали, что тот пытается в них отыскать. Леголаса он любил, как, кажется, и всех детей, слишком чистых, чтобы быть похожими на взрослых. Трандуил знал, что брат пытается отыскать в племяннике, отчего так тянется, почему кружит рядом.       Беда была в том, что Леголас вырос куда быстрее, чем оба они в свое время, и оказался достаточно упрям, чтобы забыть весь мир отца ради. Трандуил с кривой улыбкой думал, что сын унаследовал фамильную гордость и лишь оттого настойчиво пытался привлечь внимание отца любыми способами, не желая, как и все до него, отдаляться. О, Трандуил в тайне благодарил за то Валар, пусть никогда не позволил бы себе этого признать.       Элеммакил незаметно стал лишним, — оба они это вдруг поняли. Стал не нужен в этой семье, — эгоизм, кажется, тоже передавался по наследству, — стал лишним в этом мире. И брат ушел.       Столетие спустя Трандуилу донесли, что Элеммакил был смертельно ранен в очередной битве, ввязываться в которую не должен был, и так и не оправился. Трандуил рассеянно ощутил, как мир переворачивается и обрушивается на голову в очередной раз, но знал, что боль и горечь придут позже — подобный исход был слишком предсказуем, чтобы застать врасплох.       Кажется, Элеммакил все же сгорел, не сумев научиться лживо улыбаться и мириться с черным, жадным огнем в груди, сжирающим хрустальный мир души. Кажется, из Трандуила и в самом деле вышел ужасный брат. Кажется, семья из них всех получилась отвратительная.