Давай вечером умрем весело

Старое, полу разбитое зеркало, какое бывает обычно во всяких гримерках доступных девиц, стояло на невысоком столике. Оно было совершенно не прикреплено к тумбе — столику, и закреплено было поскольку постольку. Лампочки, пестревшие, вероятно, разными цветами по рамке зеркала, теперь были полу разбиты, а кое — где мигали, вызывая у неподготовленных мигрень. Гладь самого зеркала была не идеальной. Оно было разбито, на несколько частей расколото, что смотреться в него мог разве что безумец. Что ж, кажется, обладатель такого антиквариата им и был. Невысокий парень подходит к зеркалу, облокачивается локтями на битые стекла, лежащие на глади тумбочки. Подернутые белой пленкой глаза смотря на свое размноженное отражение бесстрастно. Хотя едва ли Дал был беспристрастным сейчас. Выпитые бутылки бурды, купленной за три сотки в каком -то ларьке, смешанные с чем -то непонятным неплохо могли передать состояние парня сейчас — разочарованное, разбитое. Как и это чертово зеркало разбитое.

Я крашу губы гуталином…

Дал всерьез задумался накрасить собственные губы смесью для чистки обуви, ему казалось это весьма оригинальным сейчас, тем более он сам не знает, куда идет и зачем, вдруг оценят? Казалось бы, безумие, но ему кажется это безумно хорошей идеей, так что банка гуталина уже на тумбе, а Дал на краткий мил улыбается.

Я обожаю черный цвет

Комната была окутана полумраком, лишь несколько зажженных свечей и одна потертая лампа освещали эти стены, и черные одеяния Ардженте смотрелись как- никогда гармонично. На восточный манер скроенные ткани, соединенная одежда внизу и раздельная внешне. Дал оденется попроще, как будет возможность, пока он лишь достает из ящика чокер, перчатки, браслеты и серьги, идентичного цвета. Дал с радостью, даже не дезинфицируя повторно, надел элементы гардероба, и улыбнулся.

И мой герой, он соткан весь. Из сладких запахов конфет.

Дал достал остальную косметику, коей у него было навалом, и любая модница позавидует тому набору, что был у него. Тут было все, чтобы сделать не свое лицо, чтобы стать другим собой, таким же пустым, как и оригинал, таким же оригиналом, каким может быть любой его образ. Дал улыбается, нездорово, расслабленно, будто счастлив сейчас, будто счастлив, стоя здесь, в купленной за последние гроши комнате и красясь. Он осторожно берет приготовленную баночку, открывает. В нос сразу бросается запах средства для чистки обуви, однако, он смело черпает немного на палец и, смотрясь в один из осколков, мажет на губы аккуратными растушевками, еще и еще, пока цвет не стал выглядеть натуральным, будто помадным. Дала не отпугивает запах, все перекроют духи, сладкий запах конфет, разных, но несомненно вкусных. Как он любил противоречия. Затем, после губ, Дал будто нарочно изображает мимическое негодование на самого себя — Какая…оплошность — Проговаривает с легкой улыбкой Ардженте, беря в руки тональник и контуринг, и наклоняется к зеркалу, нанося неровными, но выходящими аккуратными движениями косметику на свое лицо и шею. Он заботится о тоне, чтобы это был не его тон, чтоб его было много, чтоб он смог скрыть свое настоящее, пустое и безликое Я, за ярким и открытым человеком. Что ж, бурда и вправду оказалась полезной, он не жалел, что купил ее. Затем, когда губы уже начало жечь, Дал не остановился. Мужчина берет в руки помаду, яркую, подходящую его сегодняшнему Я, и мазанул на ресницы, крася помадой ресницы. Он ощущал себя как никогда безумцем. Ведь здравомыслящий человек не сделал бы этого? Откуда Далу знать, он не был здравомыслящим сейчас. Смех разносится по комнате, то нервно посмеивается хозяин комнатки, смотря на почти что другое лицо в зеркале. Его сегодняшнее Я было прекрасным, как и вчерашнее и позавчерашнее. Дальше, стандартно глаза и дикий контур всего и вся, отчего его лицо стало вовсе не похоже на Дала. Это был кто -то другой, но не все равно ли? —Может, мне вас называть? Ты мог бы быть Джонни? — Дал улыбается и достает духи со сладким ароматом конфет, брызгая на себя везде…и почему же у него текут сейчас слезы? Что же видит он в зеркале, что слезы сами собой скатываются оставляя мокрые следы на тоналке и размазывая макияж. Далу так даже больше понравилось, все равно за окном ночь кромешная. Он слабо улыбнулся, не понимая, отчего же он все еще может плакать? Губы нещадно жгло, ресницы ощущались непривычно, а след от слезы остался бороздой поверх тональника. И Дал остался доволен. Он убирает предметы косметики обратно и открывает другой ящик. Там лежат слишком уж подозрительные пакетики с чем - то белым. Ардженте печально вздохнул, понимая, что без кокаина он не будет хоть каплю похожим на человека, а о трех бурдах в животе он вовсе и думать забыл. Он высыпает пакетик на стол, аккуратно отмеряет лежащей рядом линейкой нужное, собирая в одну кучку, и берет скрученный лист бумаги, занюхивая все и сразу, довольно быстро и четко, умело, немного закашливаясь. В носу защипало, снова вернулся вкус наркоты в горло, но жить на душе Далу теперь стало еще легче.

Напудрив ноздри кокаином Я выхожу на променад

Дал переоделся. Он все же выбрал черный прикид поновее в менее восточной стилистике. Подвел пару штрихов во внешности, да взял бесполезный сейчас кошелек. У него не было откровенно ни копейки, но сегодня его это не волновало, ведь кокаин уже начал действовать, удивительно. Дал выходит из подъезда, закрыв глаза и абстрагировавшись от боли губ и неудобства помады на ресницах.

И звёзды светят мне красиво, И симпатичен ад

Дал торжественно совершал променад, по небольшой улице, идя чуть неровной походкой, без какой либо накидки или куртки, лишь в своей одежде, чуть теплой, недостаточной, чтобы согреть любящего мерзнуть парня. Дал идет с улыбкой, задирает голову, да смотрит своими белесыми глазами на небо, красивые звезды. Он любил звезды и космос, хотел оказаться там однажды. Однако, с этим, пока что, прекрасно справлялся кокаин, подмешанный все той же странной бурдой. Голова Дала кружится лишь немного, это приятное головокружение. Его походка принимает более художественные обороты, а на лице застыла улыбка очередного Я. Кажется, его все же назвали Джонни. Губы совсем перестало жечь, точнее, Ардженте уже привык к жжению, да и ресницы перестали придавать дискомфорт. Дал идет по полу безжизненной, улице, пританцовывая, и пугая случайных, припозднившихся людей. А коли мир, в котором он живет — не Ад, Дал будет сильно разочарован, ведь сейчас этот мир выглядит так прекрасно. Может быть, Ад прекрасен именно подобным образом? А Рай — шутка? Точно не парню под кокаином, явно в ненормальной дозе ссыпанном, стоит рассуждать на эту тему.

Давай вечером с тобой встретимся Будем опиум курить..

Дал и сам не знал, куда идет, но он идет явно туда, где есть наркотики на халяву и выпивка, желательно дешевая донельзя. А коли попросят станцевать на шесте — он станцует, лишь бы дали, что дают обычно за танец на глазах у всех. Далу все равно. Он хочет встретиться с одним мужчиной, возможно, хозяин бара будет в это время суток там, потому Далу только на руку пахнуть еще более привлекательно конфетами. Неизвестно, что они будут делать сегодня. В конце концов, сестра никогда не достанется ему, так почему бы не пробовать отношения с иными лицами? Дал много раз предлагал Миросу закурить вместе с ним, но тот отказывал, ссылаясь на желание сохранить трезвость рассудка, однако выпить со своим постоянным гостем он не отказывался никогда. Далу хватало разговоров с этим умным мужчиной, будучи накуренным, слегка похожим на местную шлюху и совершенно расслабленным, Далу вести разговор было куда проще, да и последствия переносить, в общем — то. Ударяют или выгоняют. Другого не дано, лишь однажды был минет, но об этом и Дал и Мирос забыли еще в тот же день. Им не нужна связь больше удовлетворения эстетических фетишей и потребности говорить. Ардженте все еще пританцовывал вдоль проезжающих машин, проходя по кромке моста, мелкого прохода меж обочиной и решеткой.

Давай вечером с тобой встретимся По-китайски говорить…

Пожалуй, Дал имел слишком большую склонность к востоку, и его собеседник заметил это и ответил взаимопониманием, так как сам был с юга стран. Дал часто говорил на китайском, ему нравится этот язык. Мирос едва ли мог его понять, а Дал лишь курил, да улыбался, как полный одержимый припадочный, заливаясь порой смехом и объясняя смысл сказанных слов.

Не прячь музыку — она опиум Для никого, только для нас.

Музыка в вип зоне — не может быть не иначе, чем для них. Однако тут курили отнюдь не переносным опиумом, а настоящим. Мирос делал отличные поставки, а Дал его постоянный клиент разумеется. Миросу лишь на руку его зависимость от наркотиков, он готов продавать его бесплатно, за просто восточный вид Дала, выдержанный вид, не нагроможденный. Мужчина был не равнодушен к таким, а иногда шутки заходили и до интима, вроде приватного пьяного танца, не вызывающего ничего, кроме чувства удовлетворения и бодрости у обоих.

Давай вечером умрем весело, Поиграем в декаданс.

А под конец странных посиделок, Дал уже не способен говорить, не способен думать должным образом, потому что наркотики сильно ударяют в голову, плюс еще и то, что вливалось снова и снова в его усталое тело. Ему не привыкать к такому состоянию. Не привыкать идти до дома. Хотя иногда он просил Мироса учтиво подвезти его, ведь сам он порой не мог даже стоять. Каждый раз, шутя, и выливая в себя еще один бокал, Дал предлагал Миросу умереть. Умереть, поиграть а регресс жизни. Сыграть в декаданс. Однако хозяин бара отказывался всякий раз. И Дала это огорчало, но не расстраивало. В конце концов, Мирос еще нужен этому миру, с его то поставками.

Убей меня, убей себя, Ты не изменишь ничего…

Дал свернул с мостовой на знакомую ему улицу. Он всегда шел домой с бара по ней, совершенно никакой, но довольный каждой секундой своей ничтожной, лишенной яркости жизни. Забавно, ведь желанием сестры было сделать так, чтобы все было хорошо. Хорошо… Хорошо…Хорошо… Дал прокручивал это слово в голове, подходя к заветному перекрестку, ловя на себе удивленные и отвратительные взгляды. Но ему слишком все равно, он лишь жалел, что не нашел лака для волос, чтобы закрепить губы. Подходя к заветной двери, он не сомневался

Считай, что сейчас мне будет очень хорошо, сестра.

И он спускается, с целью найти свое незримое, хорошо,. Однако оно каждый раз никогда надолго не находилось. В клубе как всегда было шумно, не протолкнуться, совершенно, и Дал справедливо думает, что тут его точно никто не должен заметить, кроме Мироса, разве что, или персонала. Однако, его замечают, когда он подходит к стойке. — Дал, здравствуй, сегодня синие цвета? — Сегодня новый Я, его зовут Джонни. — Принято, Джонни — усмехнулся Тас. — Мироса сейчас нет на месте, зайди завтра. — Как жаль, я уже приготовил лучшее белье — рассмеялся, под недоумевающий и интересный взгляд Таса. — Впрочем, он оставил тебе столько, сколько нужно, погоди.— Дал остается ждать, а Тас вскоре приходит с множеством нужного вещества. — Вот, хозяин велел станцевать в следующий раз дважды. — Отлично — Дал забирает, что нужно и отходит на специально ему всегда забронированное место, чтобы выкурить столько сколько хватило бы на раздумья о том, как Деля ошиблась. — А если я не могу быть счастливым все время, а лишь жить, имитируя прядок? Позволь ты мне умереть тогда…ничего бы не поменялось, я ведь даже не нужен тебе.— Он говорит сам с собой, скуривая первую порцию. Телефон он отключил заранее, чтобы не звонить сестренке в пьяном угаре, или того хуже накуренным. Он не хотел портить ее прекрасное, сотканное из ленточек его крови и нервов, желание. Далу непонятно, почему Деля не дала ему умереть тогда, меньше хлопот было бы сейчас. Он был бы действительно счастлив, а не закидываясь долбанной тонной наркоты, чтобы хоть чувствовать себя кем — то. Однако он это делал, ничего больше ему не оставалось.

У этой сказки нет конца Ты не изменишь ничего.

Чудесный мир забвения, хрупкого счастья и безысходности. Славная история о человеке и его глупости, ода трусости и воспев ничтожества человечьего. Сказка на ночь детям. Вся история Дала несет характер сказки. Плохой сказки, с плохим началом, средней серединой, и плохой концовкой. Концовкой с серой моралью. Не выявляющую никаких новых истин. Наркотики, выпивка, сидение с племянницей и общение с семьей, в том числе и с сестрой, снова наркотики и выпивка, приватный танец, выпивка, опиум. Дал слишком сильно чувствовал неизменность своей жизни. Ощущал свою никчемность и ему надо было просто поджечь себя, а не держать обещание, из - за которого он будет мучиться. Дал не поверит, что это закончится. Эта сказка бесконечна.

Накрась ресницы губной помадой, А губы лаком для волос Ты будешь — мёртвая принцесса, А я — твой верный пёс.

Дал недолго сидит в этом злачном месте. Он тут ради опиума, привата и разговора. Раз тут можно вытащить только опиум, он встает и оставляет чаевые в размере рубля в кружке, это хоть как — то облегчит ему душу от долга перед заведением. Он прощается с Тасом взмахом руки и выходит на свежий воздух, который тут же врезается в его лицо неприятным холодом.

Предложи он Деле смерть, она бы точно не согласилась.

Дал снова шел по улице, под светом ярких звезд, избегая освещения фонарей, избегая людей, полностью шатаясь от стены к стене. Он останавливается, опираясь одной рукой на стену. Рука дрожит… Он цепляется пальцами в перчатке за кирпичные сколы, закрывая свободной рукой лицо, смывая косметику нахлынувшими слезами окончательно, сползая по стенке на тротуар, садясь на грязный промежуток. Всего лишь за поворотом мусорка. Дал сжимается, тяжело дышит, и плачет, размазывая так аккуратно нанесенную косметику. Гуталин попадал то и дело в рот, но Далу было плевать сейчас. Он просто осознавал, в который раз, насколько же он загнал себя в это положение. Насколько оно было плачевным, насколько…он ошибся. Он живет не зная зачем, он плачет после каждого приема опиума, он хочет просто убить себя, убить, выполнить то, что не сделал тогда. Но не может, нельзя. Он смотрит перед собой невидящим взглядом, да и засыпает беспокойно вскоре, не найдя сил пойти домой, избрав подушкой скол кирпичной кладки. Разбудили Дала касанием за плечо, осторожным и мягким, словно бы ангел касался его рукой. Ардженте с самым ужаснейшим и помятым видом посмотрел на это нежное создание. К своему ужасу, он увидел обеспокоенную и растерянную Делю, и сердце его быстро забилось. А она присела на колени, на уровень брата, вся красивая и взрослая девушка, имеющая не менее прекрасного мужа. Дал устыдился сам себя в который раз. — Братик?.. — звучит такое родное обращение, и Дал видит вытянутую руку перед собой, и стоящую над ним Делю, протягивающую ее, мягко немного улыбаясь и смотря добрыми, но печальными глазами. Дал медлит, выдыхает, собирается с силами и переживает дичайшую ломку костей и жажду. Отойдя от этого, он подает руку, вкрадчиво и устало спрашивая у Дели…

— Давай вечером, сыграем в декаданс? —