Ревность.

      У всех людей бывают дни, когда работать не просто в тягость, а категорически не хочется (кроме, разумеется, госпожи Джинн, но она скорее исключение, лишь подтверждающее правило). У Чарльза такие дни бывали достаточно часто: два раза в неделю, если быть предельно точным. По пятницам и субботам.       В эти дни от одних только мыслей о том, что придется вставать, идти в таверну, чтобы отпахать смену за жалкие две тысячи моры, у Чарльза порой начиналась жуткая мигрень. В остальные дни все было не так уж и плохо: ему не приходилось работать в здании, битком набитом кошками почти без выходных, а Мастер Дилюк был достаточно великодушным, чтобы подменять его время от времени (по мере появления новых сплетен в городе, конечно же).       Но именно по пятницам и субботам, в дни, когда у капитана Кэйи были выходные, сестра Розария уходила со службы, а бард уже околачивался у дверей, поджидая их, Чарльзу казалось более лёгким и приятным выходом повеситься на балке под потолком таверны, чем работать.       Не подумайте ничего дурного, господин Кэйа всегда оставлял приличные чаевые, да ещё и счёт барда оплачивал иногда, однако порой Чарльз задумывался о том, что его ментальное здоровье стоит в разы дороже горстки монет.       Единственной отдушиной было то, что ближе к закрытию все клиенты медленно, но верно переходили в руки малышки-Дионы, а вместе с ними и капитан кавалерии, который под конец вечера расходился окончательно. Эти минуты гомона, когда народ вываливался из таверны, Чарльз воспринимал как свой личный сорт наркотика. Потому что от тишины, наступавшей сразу после, он впадал в эйфорию.       До одного дня.       Однажды, на утро субботы, до него дошел слух о том, что двери «Кошкиного хвоста» навсегда закрылись перед капитаном Альберихом после какой-то пьяной выходки.       В тот роковой день Чарльз просто возненавидел пятницы.

***

      У Дилюка на лице выражение полной невозмутимости, в руках — стеклянный бокал, а под боком — флиртующий с очередной пьяной девкой капитан Альберих. У Дилюка уже порядком устали руки, спину ломило нещадно после вчерашних разборок с митачурлами, а пламя под кожей заставляло кровь закипать. Ему хотелось спалить к чертям всю таверну. А ещё, вместе с ней, этих шалав. Хотелось вышвырнуть фальшивящего Хосе из заведения и, может быть, взять капитана за грудки, притянуть к себе и приложить хорошенько затылком о деревянные бочки. Стереть с чужого лица эту мерзкую ухмылочку, сжечь перчатки, лезущие под девичью юбку и вообще много чего ещё сделать: жестокого, нелегального и аморального.       Дилюк тяжело выдыхает — воздух из лёгких выходит с тонкой, сизой струйкой дыма, — молчаливо собирается с мыслями.       Прошло три недели с тех пор, как Чарльз оставил смены по субботам, аргументируя это тем, что после пятниц ему нужна интоксикация.       И, к несчастью, свободных рук, которым бы Дилюк безоговорочно доверял, все не находилось. Да и сложно было найти кого-то, кто выполнял бы свою работу так же безукоризненно, так, чтобы не подорвать статус, да ещё… В общем и целом, работать приходилось самому.       Но видят Архонты, с каждой неделей приходить в таверну хотелось все меньше.       В частности, потому что Кэйа, чтоб его хиличурлы драли, наглел. Он сидел прямо напротив барной стойки, улыбался хитро и намеренно выводил из себя, то бросая колкие замечания Дилюку, то заигрывая с девушками лёгкого поведения, глядя при этом на Рагнвиндра даже больше, чем на объект своих ухаживаний.       И делал он это явно намеренно.       Кэйа ведь знал (не мог не знать, гад такой) чем это все обернется, чем всегда оборачивалось и продолжал распускать руки, не позволяя касаться в ответ. Вытаскивал забитые глубоко-глубоко внутрь эмоции, выводил на злость, на глупую, почти детскую ревность.       — Братец, будь так добр, налей нам чего-нибудь послаще, под стать этой леди, — бокал в руках задумавшегося Дилюка как-то очень грустно щелкает и тонкая стенка трескается.       Его от этого тона, заигрывающего и тягучего, как патока, едва ли не трясет. Всегда трясло, на самом деле, что в юности, что сейчас, просто от разных чувств. А капитан Альберих смотрит на него, строя из себя невинность и делает вид, будто девка рядом с ним не плавится от этой фразы, не краснеет, как пылающий цветок. Она ведь и так пьяная до состояния слайма: в нее вольешь что-либо и грани совсем потеряются.       Кэйа знает это.       Дилюк знает это. И хотя разум твердит, что у Кэйи это просто очередное идиотское развлечение, что девица ему не интересна от слова «совсем», между пальцев все равно перекатываются искры, в груди растет что-то темное, злое, неуместное.       Дилюк умеет держать лицо и разум холодными, он не испытывает к большинству людей практически никаких чувств, даже если те хорошо с ним знакомы. Но когда дело касается капитана Альбериха, что-то душит его, сворачивается комом в горле, а детская злость, юношеская ревность и вполне себе зрелый, оправданный гнев начинают сжигать изнутри.       Может быть, потому что он просто устал. А может, потому что после всей этой истории с Путешественницей и её сопровождением Кэйа будто растаял, перестал казаться шахматной фигурой без чувств, но с вполне очевидными целями. Дилюк не знал и разбираться, откровенно говоря, не хотел, лишь душил в себе всё это и держал лицо кирпичом.       А поэтому он даже не отвечает на очевидную провокацию, лишь работает. Усмиряет пламя в венах, пытается не испепелять голубков гневными взглядами (разве что иногда, метая их, как раскаленные ножи, заставляя девушку краснеть ещё больше). Ставит под барную стойку бокал, который явно остаётся лишь выбросить — мало того, что треснул, так и от копоти его уже не отмыть.       И игнорирует холодный, пристальный взгляд капитана, прослеживающий путь его ловких пальцев с блуждающей полуулыбкой на губах.       Дилюк на грани чего-то, для чего и сам не может подобрать названия. Но черта с два он покажет это Кэйе.

***

      А потом что-то идёт не так. Потом эта девка тянет свои руки туда, куда явно не следует, цепляется пальцами за меховой воротник, тянет к себе. Кэйа, и сам пьяный, разморенный, на минуту теряется. Не успевает среагировать, убрать чужие руки, лишь рефлекторно сжимает свой стакан сильнее и подаётся назад в попытке отстраниться…       …Но вместо этого лишь роняет девушку на себя. Дилюк, до этого выполнявший чужой заказ, только и успевает заметить, что по стенке лязгнувшего бокала тянется изморозь, вино превращается в лёд.       И лишь затем, полностью обернувшись, видит чужие губы на смуглой коже.       Если до этого Мастер Дилюк лишь закипал, то теперь, глядя в его глаза, капитан Альберих видит лишь слепую ярость. Не то чтобы Кэйа не смог бы ему противостоять, в случае чего, нет, не подумайте. Просто злой Дилюк — зрелище само по себе эффектное. Настолько, что малых детей по ночам пугать можно.       В голове тенью, рядом с шальной мыслью: «Хорошо, что вино плохо горит,» — мелькает испуганная брань.

***

      Дилюк горячий, от него тепло разливается по помещению, как от камина, а ещё рядом с ним дышать почти невозможно. По нескольким причинам.       Во-первых, Дилюк держит руки, все ещё облаченные в плотные перчатки, на его шее, но сомкнуть их не решается. Вжимает собой в стену, давит и заставляет подчиняться безоговорочно, следить за каждым движением, ловить каждое слово. Дилюк держит крепко за проклятую застёжку на горле, и металл от его рук не просто нагревается — раскаляется почти добела, угрожая поджечь одежду прямо на Кэйе и оставить ожоги.       А во-вторых, Дилюк (давайте будем объективны) горяч не только из-за Пиро Глаза Бога.       По крайней мере, Кэйе казалось, что он зажарится до хрустящей корочки от того, как властно Рагнвиндр окинул взглядом таверну и заявил:"Прошу всех покинуть заведение, мы закрываемся!» — а затем передумал, когда глухо стукнула дверь за последним посетителем, знаменуя начало казни. Потому что выражение лица (все такое же каменное, на самом деле, только с нахмуренными бровями) словно намекало: да, его точно зажарят. Но не до корочки. До угольков.       И Дилюк действительно был к этому близок, пламя держал в узде из последних сил, дышал тяжело и загнанно, говорил что-то беспрестанно. Кэйа, завороженный этим зрелищем, выхватывает из его речи лишь обрывки, вроде: «Что ты здесь, мать твою, вытворяешь!» — и: «У меня приличное заведение!» — из гущи слов. Просто потому что мысли все из головы вылетают, плавятся под натиском страшного пламени.       Кажется, пахнет горелым мехом — Кэйа перехватывает чужие руки, остужает, как может, но толку от этого мало.       Ведь Дилюк в гневе. В ярости, близкой к слепой и даже в темноте подсобки видно, как у него глаза наливаются кровью, от чего Кэйю ведёт не хуже, чем от «Полуденной смерти». Он и забыл уже о том, что братец может быть таким — по-настоящему пламенным и ревнивым.       Однако посмотрите, он вполне себе реагирует — да так ярко, что рука, сползшая на грудь, оставляет за собой подпалины на одежде, а на рубашке темнеют следы. Голова начинает кружиться: то ли от мыслей, что братец все ещё не выносит его флирта, направленного на других, то ли из-за запаха.       Но когда плохое самочувствие укорачивало его язык?       — Заведение приличное, никто и не спорит, — он пытается выдохнуть это соблазнительно, но выходит лишь судорожно: под воротником ожог все же появляется. — Но тот факт, что ты здесь, толкает на неприличные действия.       И улыбается так соблазнительно, как только может. «Даже если я умру, я умру счастливым, » — думает Кэйа.       — Я тебя сейчас придушу и сожалеть не буду, — почти рычит ему в губы Дилюк.       Где-то под сердцем ёкает: не шутит ведь, придушит, а Кэйа и рад подставиться, расстелиться, лишь бы смотрел так пламенно, лишь бы рядом был. Хоть в гневе, хоть в милости: бери, души — не хочу, но Дилюк смотрит на него долго (настолько, что жар успевает чуть приглушиться морозом от смуглых ладоней), а затем льнет ближе. Все его движения — согревают, обжигают, опаляют, а губы — будто бы оставляют настоящие ожоги там, где кожи касалось чужое перегарное дыхание.       Вот в этот момент у Кэйи внутри все переворачивается к чертям.       Потому что себя оправдали и дни заигрываний, и неприятное общество, и даже кража кота из таверны-конкурента себя, черт возьми, оправдала: ради этого Кэйа пошел бы и на большее.       Лишь бы Дилюк продолжал ревновать, злиться, гореть и — целовать его так же пламенно и страстно, напоминая, что он — единственный, кому это позволено. Кэйа не против. Скорее, всеми руками «за».