Ode an die Liebe

Самая большая ошибка, на которую только способен человек, прячется в самом крохотном и бессмысленном из всех человеческих чувств. Это не одно из тех, маняще гигантских, что заполняют тебя целиком, заполняют с головой и с сердцем, не из тех, что распространяются по пылающей или покрытой мурашками коже в постели: это не животная страсть, не слепое любопытство и не возбуждающая ярость, что не позволяют слышать собственные мысли, накрывая сознание плотной дымкой из сотканных в единое полотно искрящих эмоций и физических ощущений, но и также легко в конце развеиваясь, не оставляя после себя ни отголоска, ни послевкусия; самая большая ошибка человека прячется в самом крохотном чувстве, и это чувство — чувство ноющей тоски, и от того тебе так при нем тоскливо, что ты, нелепо раскорячившись, встаешь перед собой обнаженным, уязвимым и зависимым — таким, каким ты больше всего боишься себя увидеть. Чувство тоски в сознании отражается неминуемым укором: укором за тщательно соблюдаемый самообман, укором за то, что за этим самообманом ты оказался хуже, мельче и проще, чем сам себе внушил, и оно гудит, а гудит — без перерыва, одной и той же мыслью, тошнотворно простой: «ты нуждаешься». Нуждаешься в чем-то, что не зависит от тебя. Ты ведь никогда не придумаешь, как это получить, приятель; за все это время ты ни разу даже не приблизился к открытию никакой волшебной формулы: как многого бы ты ни достигал, как сильно бы тобой ни восхищались, никакое достижение и никакое почитание не влекли за собой ничего, кроме поверхностного уважения, похоти, зависти или даже страха в глазах и умах наблюдающих. Другой человек, со своими ногами и руками, со своей головой и, что самое страшное, со своим закрытым даже от самых умелых чар миром чувств, эмоций и мыслей, в которые вплелось среди прочих и отношение к тебе, как зеркальное отражение, от которого не скрылся ни один недостаток, ни одна твоя слабость, шипами торчащие за блестящим фасадом, — это то, в чем себе нельзя позволять нуждаться. Авантюрист, нуждающийся в приключении, покупает билет на последний поезд и отправляется в самое сумасбродное из них. Гедонист, нуждающийся в удовольствии, открывает со звонким хлопком самое дорогое шампанское и зовет к себе красивейших женщин. Тот, кому привлекательны сила и власть, с упоением идет по чужим головам и заключает грязные сделки, занимая то положение, где находит их вдоволь. Но что делать тому дураку, что нуждается в ком-то, — в ком-то, кто его примет и полюбит? Какими способами можно получить чужое принятие, всего себя, целикового, настоящего, — как заставить полюбить себя, не давая на то ни причин, ни повода? Нужда в ком-то сильно отличается от той, что можно было бы назвать нуждой в чем-то: как бы ни был сложен путь получения объекта, получив, ты обладаешь не только им, но и безграничной над ним властью, контролируешь его с момента появления и до момента его, за ненужностью, разрушения, и между этими двумя точками времени ты можешь по любой прихоти подбросить его в руке, можешь скрутить, сдавить или швырнуть его на пол. Но при нужде в ком-то ты самолично передаешь этому неизвестному, непредсказуемому кому-то, чей крепко запечатанный тайник, в котором хранится отношение к тебе, никогда тебе не откроется, точно такую же власть над тобой, ставя себя ни в коем случае не выше, чем на уровень такого же объекта для другого. Добровольно вкладывая кинжал в чужую ладонь, не стоит удивляться, когда обнаружишь его спустя какое-то время под своими ребрами. В тот момент, когда ты имел глупость допустить это крохотное чувство ноющей тоски, мигрирующее по твоей трахее между глоткой и легкими, единственное, что ты можешь сделать, это сжимать кинжал в руке как можно крепче — не смей дать отобрать у тебя твое единственное средство защиты и сделать его орудием атаки. А затем постарайся сделать так, чтобы в глазах и умах смотрящего появилось не что-то, природу чего ты совершенно не понимаешь, а то, что отразило бы именно то, что ты ему показываешь: создание иллюзии контроля над тем, что испытывает другой человек, — имеет ограничение собственной мощности, но заставляет как минимум увериться в том, что ты получаешь именно то, что хочешь. Обманутая тоска в этом случае становится все меньше и меньше, пока, наконец, не уходит.

***

Длинные пальцы скользнули по темным волосам, приглаживая уложенные легким гелем кудри, которые тут же снова непослушно опали к скулам. Пробегая глазами по тяжелой деревянной двери, Локи одернул лацканы своей ветровки и, поведя плечами, озарился лучезарной улыбкой прежде, чем шагнул вперед — что стало бы неожиданностью для всех, кто не был знаком с магией, пропадая в зеленоватых искрах и свечении, озарившим выпуклую деревянную пластину и дверную ручку, к которой не было никакой необходимости прикасаться. — Мобиус, ты не поверишь! Я общался сегодня за обедом со Сьюзи из отдела Животных Аномалий, и она рассказала мне, что в 1960-х в трейлер каких-то хипстеров залетел детеныш микрораптора. Так те были настолько укурены, что целый месяц, пока он у них жил, считали, что это всего лишь американский стриж. На фоне увлеченного треска Локи раздался громкий всплеск воды и в сердцах, громкое: — Твою… Локи! Трикстер чуть склонил голову к плечу, разводя руками с наигранным клоунским жестом непонимания. Мобиус, от появления Локи резко подскочивший в узкой чугунной ванне, сидел, скукожившись, в ее центре, изо всех сил прижимая к своему паху наспех схваченную мохнатую желтую мочалку. На широкой части бортика, у стены прямо за головой агента, одиноко красовались бутылочка шампуня, геля для душа и стакан с виски. — М-м-м? — протянул с недоумением Лафейсон. — Какого хрена ты делаешь в моей ванной? Кто вообще такая, черт ее дери, Сьюзи? — разозлено прошипел агент, тут же отметая необходимость давать ответы на свои вопросы. — Нет, молчи, ради Таймлайна, не отвечай. У меня конец рабочего дня, и я верю, что уже достаточно наслушался тебя сегодня, чтобы заслужить себе, черт возьми, хоть несколько часов отдыха от Локи! Хоть в собственной ванной! — Странно, я был уверен, что ее зовут именно Сьюзи… Или Кристина?.. Лучше буду звать ее Кристиной, звучит интереснее. А это, — Лафейсон указал глазами на бортик ванны, имея в виду не то виски, не то скучную бутылочку с изображением тропических пальм на ней, — так отдыхают агенты TVA? Мобиус, чье лицо медленно краснело и вряд ли от того, что вода, в которой он сидел, неожиданно могла стать горячее, очевидно терял терпение. — Нет, только тот из них, что совершил большую ошибку в тот момент, когда попросил Суд не удалять тебя. Локи, будь так любезен проследовать в дверь за твоей спиной. Дверь его, несмотря на замечание Мобиуса, интересовала мало: Лафейсон ступил по кафельному полу, неровно уложенному мелкой белой плиткой, приближаясь к ванне и с живым любопытством наблюдая за тем, как Мобиус, упершись ногами в борт напротив, отодвинулся к кранам, прижимаясь спиной к прохладному чугуну и перехватывая в руке, опущенной под воду, мочалку так, чтобы удостовериться, что Лафейсон ничего за ней не видит. Обтянутые тонкой брючной тканью бедра сноровисто взгромоздились на узкий борт ванны. Выворачиваясь и перегибаясь через прозрачную воду и агента, машинально отворачивающего свою голову в сторону от протягиваемой рядом с ним руки, Локи захватил тонкими пальцами граненый стакан с виски; во время его маневра край куртки рассек воду, темнея от наполняющей ткань влаги. Опустошив одним глотком содержимое стакана, Лафейсон в секунду снова поднялся на ноги, молча пересекая небольшую ванную комнату в несколько широких шагов и ставя его на край монолитной одноногой раковины. Круглое зеркало над ней освещалось светильником с единственной работающей из трех лампочкой. Посматривая на свое отражение, с мягким шелестом подкладки Локи вытащил руки из рукавов куртки, отправляя ее — следом за пустым стаканом — повиснуть на высоком фаянсовом краю. Ярко-рыжая надпись VARIANT при этом перегнулась пополам. — Что ты делаешь?.. — устало поинтересовался Мобиус, настороженно хмуря брови в ответ на удивленный взгляд отвернувшегося от зеркала Варианта. — Собираюсь принять ванну, — буднично ответил он, словно удивляясь тому, что его действия могут быть трактованы как-то по-другому; заметив, как напряглись руки агента, сжимающие мочалку, Локи растянул губы в лукаво-понимающей улыбке. — А сейчас ты скажешь, что ты против? — Скажу, чтобы ты прекратил паясничать. Вся эта немая сцена сочилась, по спешной интерпретации Мобиуса, чьи мозги в этот момент лихорадочно работали, пытаясь сложить из разноперых кубиков реальную мотивацию образовавшегося в его ванной комнате Локи, проверкой на стойкость. Как в детской игре, когда нужно смотреть в глаза друг другу и пытаться друг друга рассмешить, кто первый засмеялся или отвел взгляд — проиграл. Правила, как представлялось агенту, были теми же, с той только разницей, что проиграет тот, кто первый скажет «хватит». А еще с той, что ему, голому, по грудь в воде и с мочалкой между ног, было не смешно. Вальяжно же расправляющий плечи Лафейсон, судя по всему, как раз-таки наоборот — от души веселился. Однако лучший аналитик TVA, узнав Бога Обмана достаточно хорошо, верно понимал его совершенно не всегда. — У, в самое сердце, агент Мобиус М. Мобиус, — подкрепляя свои слова, трикстер, наклоняясь, ухватился тем не менее свободной рукой за грудь, другой в это время стаскивая с ноги ботинок. Он оперся ягодицами о край раковины, продолжая разуваться — нарочито медленно, словно с ленцой растягивая каждое свое действие, чем заставлял Мобиуса подкрепиться во мнении, что за действиями Бога Озорства не стоит ничего, что имело бы сексуальный подтекст; а как относился он к этому своему мнению — Мобиус старался себя не спрашивать. Он издал протяжный вздох, спускаясь спиной по бортику ванны и бросая скучающий взгляд на стоявший под зеркалом пустой стакан из-под виски. Когда агент TVA вновь посмотрел на опасно затихшего Локи, то спешно вскинул руку в предупреждающем жесте; с руки звонко заструилась вода. — А вот теперь уже хватит, даже не думай их снимать, — застал он замершего с пальцами на ремне трикстера, поднявшим на него свои даже в тусклом желтом свете ванной светло-голубые глаза. — Я все понял, Локи, давай сойдемся на том, что этот бой ты выиграл. — Как скажешь, — не стал сопротивляться тот, опуская руки. Но вместо того, чтобы с победоносной миной на лице капитулировать к двери, размахивая своими ботинками в руке и напевая асгардские мелодии, в те же два-три широких шага вернулся к ванне — и Мобиусу в ней, слишком медленно проводящим в голове свою точную аналитику, которая перестала складываться в ту же картину, что десять минут до этого. — Что ты… Вода в один момент вскинулась к бортам, переливаясь через них и с оглушающим шлепком разбиваясь о мелкую, неровно положенную, белую плитку. Мобиус, настолько растерявшийся, что не мог ни шелохнуться, ни звука издать, застыл с широко распахнутыми глазами, уставившимися на Локи, который стоял над ним на коленях, в рубашке и брюках; прозрачные, голубоватые волны воды пробегали между его бедрами, обтянутыми намокшей и прилипшей к ним тканью. Обе руки трикстера упирались в бортики ванны, с обеих сторон, каждая — между ним и агентом. Мобиус неотрывно смотрел во внимательные голубые глаза, из которых пропал тот огонек озорства, что безбожно плясал в них всю эту долгую сцену в ванной. Вместо него он увидел что-то такое, чему бы вряд ли смог сходу придумать такое определение, которое бы во всех тонах отразило, что он под их взглядом испытывал. Они долго молча смотрели друг на друга: один — обнаженный, лежа в узкой чугунной ванне, другой — в до пояса промокшей одежде, стоя над ним на коленях. Брови Лафейсона вздернулись в одном коротком движении вверх, и Мобиус почувствовал, как сбило его предохранитель. Он подался вперед, выпуская тут же всплывшую на поверхность воды мочалку, и схватился ладонями за ушами Локи, запуская пальцы в сухие от геля кудри. Ягодицы Лафейсона опустились на бедра Мобиуса, а руки — судорожно вцепились в ткань рубашки. Пока спешащие пальцы трикстера выталкивали пуговицы из узких прорезей, Мобиус принялся распускать туго затянутый под воротничком галстук. Они оторвались от губ друг друга, бросили беглый взгляд и, что происходило между ними не часто, — одновременно друг другу с каким-то подростковым азартом улыбнулись. В этот раз Локи сам придвинулся вперед и накрыл губы Мобиуса своими, срываясь на тяжелый судорожный вздох в тот момент, когда стал тянуть мокрые рукава рубашки вниз. Расстегнуть пряжку ремня в воде оказалось слишком неудобно, вынуждая агента отстраниться назад, чтобы посмотреть на то, с чем он пытался управиться вслепую. — А я знал, что нужно было это сделать до того, как я сигану в ванну, — весело констатировал Локи, вновь вставая на колени и тем самым поднимая пояс выше уровня воды. — Просто заткнись… — пробормотал Мобиус, раскидывая в стороны края открывшегося ремня и раскрывая пуговицу и молнию ширинки. Лафейсон подался в противоположную сторону, теперь оказываясь у борта ванны ровно напротив, садясь в воду и стаскивая с длинных ног насквозь мокрую одежду. Со звонким шлепком та была брошена на покрытый водой пол. Мобиус смотрел на асгардского принца, сидящего напротив него, не другими глазами, но на совершенно другого Локи. Он как-то особенно задумчиво качнул головой, тихо, с улыбкой произнося: — …А ведь ты действительно потрясающе выглядишь. Изумленно вскинув брови, Локи с сомнением ответил: — Я знаю? Мобиус засмеялся и приподнялся — в этот раз это он вставал на колени, чтобы оказаться над Локи. Лафейсон же в свою очередь послушно спустился спиной ниже по бортику, взглядом любопытных глаз уставившись на пах агента, в этом положении поднявшимся над уровнем воды. Капли воды стекали по вставшему члену, срываясь вниз, либо сбегая к мошонке и теряясь в светлых с сединой вьющихся волосах. Глубоко вдохнув, он поднял глаза выше, охотно подставляя шею навстречу наклоняющемуся к ней Мобиусу. Открытую шею полоснуло шершавой щетиной, прежде чем к коже прижались мягкие губы; Локи напряг бедра, вскидывая их вверх, когда почувствовал под коленями легкое давление чужих ладоней. Мобиус был до того галантен, что на долю секунды в голове Лафейсона мелькнула мысль, что абсолютно незаслуженно. Он повернул голову, носом проводя по чужому виску, хватаясь за волосы на затылке одной рукой; в ноздри попал едва уловимый химический кокосовый запах — запах того самого шампуня, что стоял на другой стороне ванны. А унюхав его, Локи протяжно вдохнул, с таким наслаждением втягивая его носом, словно ничего приятнее в жизни своей не чувствовал; его губы растянулись в мягкой улыбке. Лафейсон откинул кудрявую голову назад, упираясь затылком в борт ванной; почувствовав чужие ладони на своих ягодицах, он рукой вжался в чугунное дно, неуспешно соскользнув ладонью при первой попытке, и вскинул одну ногу, ловко перебрасывая ее через край ванны и в очередной раз заливая водой блестящий в свете мутных светильников кафельный пол. От ощущения вжимающегося в его анус члена, асгардскому принцу от нетерпения дыхание перехватило; его низ живота напрягся в тягучей судороге, а бедра требовательно повело под водой. Мобиус медлил, и он не понимал, почему: в голове возникло предположение, что не хочет ли он его таким образом поддразнить ожиданием. Для проверки своей теории, Локи с прищуром приоткрыл один глаз. — Ты ув-… — начал было обеспокоено глядящий на щурящегося трикстера агент. — Тш-ш-ш, — зашипел на него Лафейсон, медленно качая головой. — Если договоришь эту фразу до конца, я скажу, что не уверен. С широкой улыбкой Локи подмигнул ему и резко вскинулся вперед, одновременно со звонким хлопком о воду опуская руку между бедрами и хватая пальцами член своего любовника. Тот судорожно выдохнул и с короткой улыбкой отвел глаза в сторону. — Твои представления о согласии мы, пожалуй, обсудим в следующий раз, — со смешком ответил он и просунул ладони под ягодицы Лафейсона, затягивая их под водой на свои бедра и давая Локи самому направить в себя член. Тонкие жилистые руки оплели плечи агента, и лицо трикстера вновь скрылось где-то над его виском; Локи затянул свою ногу обратно в воду, теперь плотно сжимая между коленями тело Мобиуса, на чьих бедрах он поднимался и опускался, заставляя воду накатываться и разбиваться об их торсы. Бог Озорства прижался губами к уху любовника, проводя мокрым языком по краю ушной раковины, и удивленно встрепенулся, когда почувствовал, что рука Мобиуса сжала его член: плотно обхватила головку в кулак, заставляя ее тереться при движении бедер трикстера о жесткую ладонь любовника и только после этого опуская ее по стволу вниз, а затем также, создавая жаркое давление, вскидывая ладонь вверх. Чувствуя, как напрягаются под ладонями чужие плечи, и грудь отстраняется назад, Локи поднял голову. Мобиус смотрел на него прикрытыми от удовольствия глазами, да с таким любованием во взгляде, будто видел самое прекрасное творение во всех увиденных им Вселенных. Раскрасневшийся, мокрый от воды и пота Лафейсон, со свисающими к плечам непослушными кудрями и приоткрытым ртом, с которого то и дело, одновременно с проваливающейся на выдохе грудью, срывались негромкие, глубокие стоны — он изумленно смотрел в глаза любовника, улыбающегося ему и после с несвойственной скучному клерку (или, как раз, ей и свойственной?) порывистостью притянувшего его к своему рту, чтобы запечатать губы Локи крепким поцелуем в тот момент, когда чувствовал, что вот-вот кончит. Сладкое бессилие растеклось по телу трикстера, заставляя вытянуть ноги под водой, вновь опуская затылок на чугунный борт и вытягивая руки по обоим краям ванны. Не открывая глаз, он почувствовал, как вода захлестнула его грудь, и услышал, как Мобиус поднимается, перешагивая через край и ступая босыми ногами по мокрому полу. Локи испуганно вздрогнул, когда ему в голову что-то влетело — открыв глаза, он сдернул с себя махровое полотенце, с непониманием уставившись сначала на него, затем на Мобиуса, с довольной улыбкой стоявшего посреди ванной комнаты и завязывающего другое полотенце вокруг своих бедер. — Может, ты и бог, но если еще немного посидишь в холодной воде, то простудишься. — Ты же понимаешь, что мой организм куда сильнее человеческого? — пробормотал Локи, хмуря брови. — Понимаю, — согласился Мобиус. — Вот только я не был бы уверен, что твои способности к регенерации, как и твоя магия, не работают в TVA процентов максимум на… 10. Недолго после этого замечания колеблясь, Локи поднялся из воды, перешагивая через борт ванны и набрасывая полотенце на свои плечи. Агент TVA протяжно вздохнул, поднимая глаза к потолку и мутным светильникам, когда Лафейсон пересекал разделяющее их пространство; и только тогда, когда Локи, гордо приосанившись, остановился рядом с ним, снова опустил свой взгляд. — Да? — спросил с мягкой улыбкой Мобиус, стоя под внимательным взглядом светлых глаз. — Ты… — Локи замялся, не зная, что ему стоит сказать. — Ты был прав, — наконец возвестил он, — этот бой я выиграл. Мобиус засмеялся. — Я так не думаю, — ответил он и коснулся костяшками пальцев обнаженной груди Лафейсона, после чего поднимая голову, чтобы заглянуть в растерянные глаза его высокого любовника. Локи судорожно вздохнул, пытаясь совладать с кольнувшим его чувством; он качнул головой, не соглашаясь и не споря, и широко улыбнулся, прежде чем наклониться за поцелуем.