Ошмётки кровавой мэри

Вода разбивалась каплями кипятка о дно ванны. Звон их был слишком громким на фоне застывшего в оглушающей тишине дома Веснински. Рыженький мальчик сидел на хлипкой табуреточке напротив наполняющейся ванны и заворожённо следил за каждой падающей каплей. Возможно, он видел в этом некое таинство, на какое может сподвигнуть одинокое детское воображение. Но, увы, ничего детского он не воображал. В этой неказистой головке вертелись очень страшные мысли, пугающие в первую очередь самого мальчика. И не видел он иного выхода в своей большой трагедии маленькой души. Чем дольше он слушал звон капель, тем сильнее он хотел кричать, оглушаемый этим невыносимым звуком, очень схожим на рвущие изнутри голову мысли и крики других людей, которыми был каждый день наполнен дом Веснински. Он не хотел никогда больше слышать хруст человеческих костей и босыми ногами среди ночи ощущать липкую кровь на полу. Он не хотел никогда больше слышать слёзы матери. И он никогда больше не хотел слышать злой голос отца, преследовавший его всегда в жизни и в каждом тёмном уголке снов. Единственное, чего ему действительно хотелось услышать — любовь, какую могла подарить мама своим тёплым голосом, когда она ещё не заболела. Мальчишка готов отдать все свои игрушки и все свои сладости — всё, что было ценно в его маленькой жизни — чтобы вернуть те краткие моменты любви и тепла рядом с мамой. Он бы отдал это всё и за любовь отца, к которому искренне пытался подобраться и понять его, но мальчишка никогда не ощущал к себе отеческую любовь Натана Веснински, он просто не знал даже как она выглядит. Но, к сожалению, то, чего ты никогда не испытывал, тянет к себе ещё сильнее, чем всё остальное. И маленький Натаниэль Веснински был не исключение. Совсем скоро должно произойти что-то очень страшное и роковое, как чувствовал мальчишка. Ведь то, что он думал сделать, выглядело в его голове слишком страшным, и оно может причинить сильную, обжигающую боль. От этого глаза предательски набирались солью слёз. Однако он не позволил им скатиться по щекам и разбиться со звоном об пол, как это делают капли воды из крана в ванной. Маленький Натаниэль вдохнул побольше воздуха и резким движением подставил белёсую ручонку под горячую струю воды. Кипяток тут же беспощадно ошпарил кожу, заставляя телесные ткани краснеть и вздуваться от слишком высокой температуры. Маленькое тельце ребёнка скрутилось в судорогах от боли, горло хочет закричать, но Натаниэль лишь рывками вдыхает новые волны воздуха и решается на самый отчаянный шаг. Он, не в силах сдержать свои слёзы обиды и боли, запрыгивает в ванную, наполненную горячей водой, и погружается в прозрачную гладь с головой. Секунды две и ребёнок начинает захлёбываться в собственном крике, слезах и страхе, моля о помощи, моля о внимании. Догадайся, что со мной случилась беда… Приди, приди, приди!.. Но никто не шёл. И боль маленького сердца была так велика, что он перестал ощущать горящие ожоги воды. Он кричал и плакал навзрыд, потому что никто к нему не шёл, потому что он был непомерно одинок в этом холодном и мрачном доме Веснински. И какая же разница, умрёт он или нет? Это ведь не заставит кого-то появиться. Пятилетнему ребёнку не объяснишь, что его отец убийца, которому дай волю, он бы задушил своего щенка ради забавы, а мать душевнобольная со своей трагедией, и ей совершенно не до этих детских истерик. Поэтому крик маленького Натаниэля в доме Веснински был такой же обыденностью, как и прочие предсмертные и отчаянные вопли, коих в этих стенах было не счесть. Поэтому никто не пришёл. В ту роковую ночь Натаниэля Веснински впервые хотела коснуться смерть. Ему было всего пять. Потеря сознания. Ожоги второй и третьей степени. Состояние на грани комы. Но родителей так и не было. В тот день я лишился своей души, оставив после себя лишь холоднокровную плоть, наполненную пороками, а они так и не заметили меня. *** Холод бездны синевы тех глаз заставлял трепетать и разламываться от страха, словно дрожащая тварь перед своим хозяином. Он будто паук, хищник, душащий жертв в сетях своей жестокости и жажды крови. Казалось, он окунёт палец в густую жидкость на полу, окрашивая плоть в алый оттенок, и медленно поднесёт к губам, смакуя каждый импульс извращённых рецепторов у себя во рту от металлического вкуса крови. — Пожалуйста, не надо! Я заплачу любые деньги, только не делайте этого! Ох, как же эти слова надоели. Каждый раз он слушал одно и тоже от многой погани перед тем, как он разделается с ними. Никакого воображения у этих мерзких созданий, что довольно сильно удручало. — На что мне твои деньги, малыш? Приторный голос, но режет психику не хуже острого клинка. Мужчина начинает панически извиваться на полу, хочет прикоснуться к чёрной обуви, склонить к пощаде бедного человека, но всё и так предрешено. Он ненавидел эту пошлую жалость человеческого нутра в момент смерти и осознания любви к жизни. Как же они всегда умоляли… Мерзко. Это слово перекрывает наслаждение от психологических пыток перед убийством, уничтожает приторность в голосе и заставляет красный гнев капать с головы на сердце, окрашивая его в отвратительный и жестокий оттенок. Тонкая, алебастровая кисть тут же смыкается на горле жертвы в удушающем захвате, ногтями впиваясь в трепещущие жилки, и он со всей яростью в груди отшвыривает в стену, наслаждаясь криками боли и тяжестью в собственных мышцах от такого броска. Хищный оскал сверкнул во мраке, и мужчина слышал медленные, но приближающиеся шаги. Он не видел лица, не мог разглядеть, кто может быть настолько порочен и жесток. Он видел лишь вытянутый силуэт и горящие ледники синих глаз. В них отражаются слёзы и ужас каждой жертвы. — Умоляю… Только с губ мужчины слетели хрипящие буквы, как он уже подлетел. Словно порыв ветра, оказался рядом, что жертва ощущала у себя над ухом это смертоносное дыхание. Молод, резв и слишком элегантен, чтоб быть выродком самого грязного убийцы мафии. Гортанный, жуткий смех, и длинная сталь тонкого ножа проходит насквозь, разрывая внутренности. Металлическое остриё торчит прямо из пробитой грудины мертвеца. — Не слишком ли изящно для сына Мясника? Он знает этот голос лучше многих, и он не боится его. Лёгким движением он вытащил свой клинок и начал медленно вытирать кровавые полосы на серебряной поверхности о чёрные рукава джемпера. Скалился. Хищно. Непокорно. — Не люблю наводить грязь, как папочка, уж прошу меня простить, — тут же парировал наглец. Его издевательский тон распутывал самообладание собеседника, как если бы он тянул за нитку небольшого клубка нервов человека напротив. — Самовлюблённый, — фыркнул бархатистый голос где-то в темноте. Полоска лунного света на бетонном полу накрылась в половину тенью. — Выйди на свет, Натаниэль Веснински. Не люблю, когда ты прячешься. Рыжие пряди сверкнули бронзой, охваченные лунным блеском. Голубые глаза горели ледяной яростью. Натаниэль ненавидел, когда им управляют, и не терпел приказов. Строптивый характер не давал уступить свою свободу мафии, но ему приходилось выполнять поручения Ичиро Мориямы, чтобы выжить. Молодой Веснински был рафинированным самоцветом в руках Ичиро, однако всё никак не поддавался огранке умелого мастера. Для приручения рыжего вихря требовалось время, и Морияма это знал. Он видел в этом мальчишке огромную силу. Оставишь такой потенциал без присмотра, и его сразу же заберут другие, а потеря такого драгоценного камня была бы величайшей из ошибок Ичиро. Он хотел доказать отцу свою безупречность, но для достижения этой цели ему нужен был Натаниэль. — Сегодня ты выполнил своё задание как всегда безупречно, — похвалил Ичиро и наклонил голову на бок, разглядывая острые черты лица Натаниэля. — Мне не нужно твоё одобрение, — огрызнулся Натаниэль. Морияма резко схватил дерзкого мальчишку за подбородок. Тот на миг замер. Ичиро слышал учащённый пульс рыжего и довольно выдохнул Натаниэлю в губы. — Ты моя собственность, Натаниэль. Навечно. И ты не сможешь долго сопротивляться. Я всё равно окажусь сильнее. Просто нужно время. *** Он с разбега запрыгнул на пластиковое сиденье трибун, оглядывая мрак поля под чёрным крылом замка Эвермор. Было тихо. Все Вороны наверняка уже спят, а если и нет, то помогают друг другу снимать напряжение. Натаниэль даже не хотел вдаваться в подробности времяпровождения этих мерзавцев. Хотя не так уж и трудно было догадаться, ведь их планы на каждый день были строго цикличны и неизменны: подъём, тренировка, койка. А вот в чьей койке ты окажешься, уже твоя проблема. И никакой жалости. У Воронов не было сердца, не было совести. Лишь жестокость и насилие за насилием. Глядя на серебристый отблеск луны на паркете поля, Нейт хотел побыть просто парнем, просто игроком, безумно влюблённым и утонувшем в страсти к игре, просто свободным и счастливым человеком. На миг он закрыл глаза, отдаваясь пепельным грёзам больного воображения, но резко их распахнул, когда услышал скрип двери. Сюда кто-то пришёл. Кто-то такой же сошедший с ума, как и сам Натаниэль. — Ты снова здесь, — тихий голос принадлежал Жану Моро. Нейт оглядел парня и заметил припухшую щеку с лиловым синяком на ней. Опять. Видимо Рико снова постарался, пока Веснински не было в Эверморе. — А ты снова потрёпанный, — парировал Натаниэль. Его взаимоотношения с Жаном нельзя было отнести к дружбе, Нейт не умел дружить. По крайней мере он так думал. Однако Моро всегда держался ближе всего к Веснински, ведь для Рико этот рыжий юноша был вне досягаемости — подлец был игрушкой его старшего брата, и касаться Натаниэля Веснински было запрещено. Жан сел на сиденье близь стоящего на трибунах Нейта и пристально смотрел стеклянным взглядом на поле. Натаниэль смотрел почти также, только вот разница заключалась в блеске глаз каждого из них: Нейт любил экси, был безбожно утянут в бескрайний омут чувств к этой игре, поэтому горел в страстях, глядя на поле; Жан же был продан в этот спорт, он ненавидел экси и никогда не сможет понять чувств Веснински. Натаниэль этого и не желал, ему не нужны были чувства других, не нужны бесполезные связи с людьми. Ему нужны были экси и свобода. Не больше, не меньше. — Эх… Все мы рабы своих страстей, — протянул Нейт, спрыгивая на пол, и покинул трибуны, оставив Жана сидеть в звенящем одиночестве.