SwapFell: Мир минувшего ужаса

      Жёлтая паутина огней, всколыхнувшаяся от ветра в темноте, встретила их на пороге бара. После снежных улиц и ярких городских огней, Чаре показалось, что они вошли в какой-то погреб, отдающий сыростью и, странным, несмолкающих шуршанием со всех сторон. Прикрыв дверь, Папирус прошёл вперёд, остановившись у высокой стойке, за которой его уже поджидала знакомая. Медная лампа поблёскивала перед ней, коптящееся пламя дрожало за стеклом, немного разгоняя неуютный сумрак странного местечка.       Облокотившись на стойку, девушка приветливо взглянула на скелета, усевшегося напротив, жеманно протянула ему свою тонкую ручку в шелковистой перчатке, не сдержав звонкого смешка. Смущённо поправив серебрящийся воротник полушубка, она покрутила между пальцев стеклянный мундштук, на конце которого дребезжал красный уголёк, и учтиво протянула гостю сигарету, одновременно щёлкнув зажигалкой в темноте. Только сейчас Чара различила, что у неё было целых три пары рук, которыми она управлялась куда быстрее и ловчее, чем одной. Да и лицо незнакомки, выхваченное рыжей тенью, казалось более, чем необычным, — бледная чешуйчатая кожа, пять узких глаз, блестящих над волнующимся пламенем, изогнутые в усмешке фиолетовые губы, из-под которых виднелись крошечные клыки. Когда Папирус обернулся к девочке и жестом указал собеседнице на неё, Чара едва не отскочила в сторону, — настолько жаден оказался взгляд его милой подружки.       Однако, скелет, без всякого намёка на угрозу, предложил занять место рядом с ним и Чара, поколебавшись немного, забралась на мягкий стул и робко сложила на коленях руки, вознамерившись не пересекаться лишний раз глазами со странной незнакомкой. Впрочем, сам Папирус, кажется, уловив возникшее в её душе опасение, решил разыграть карту первым и с азартом объявил:       — Ох и заболтались же мы, а ведь я даже не представил дам друг другу. Виноват, — хрипло выдохнул он, вместе с синеватым облачком дыма, и уселся в пол-оборота к девочке. — Маффет, позволь представить тебе нашу дражайшую гостю прямиком с Поверхности — Чару, а с тобой, детка, имею честь познакомить моего драгоценного спасителя в вечную пору тоскливых будней, — Маффет, незаменимую хозяйку этого райского уголка!       Паучиха мило улыбнулась, доверительно протянув одну из своих лапок девочке, после чего Чара неловко, но учтиво ответила на рукопожатие.       — Мне очень приятно, мисс... — выдавила она, натянув улыбку на лицу. Благо, едва ли её можно было разглядеть во всех красках.       — Взаимно, душенька, — пропела Маффет, делая очередную затяжку и улыбаясь ей всеми пятью глазами. — никогда ещё прежде не видела такого милого лакомого кусочка, как ты! Поверь, если бы не Папирус я бы попробовала тебя на зубок прямо сейчас! — паучиха рассмеялась, прикрыв одной из лапок рот, когда девочка Чара вздрогнула от страха.       — Расслабься, — вполголоса шепнул Папирус, переглядываясь с хозяйкой. — можешь быть спокойна — ты ей понравилась. Поверь, было бы намного хуже, случись всё наоборот. Так что, — он потёр руки и наклонился поближе к столику. — чем порадуешь нас сегодня?       Хозяйка кивнула, ударила по позолоченному звоночку, лежащему перед ней, и, через несколько секунд, на столе оказалась проворная тегенария, стремглав примчавшаяся по первому зову хозяйки. Увидев паука, прыгнувшего на барную стойку, Чара с усилием оборвала в себе второй позыв вскочить с места и убежать прочь. Раньше она чуть ли не до смерти боялась восьмилапых, от крошечных до тех косматых чудовищ, что, к счастью, доводилось видеть только по картинкам. Паук юрко вскочил на плечо Маффет, поднялся на дыбы и, проскрежетав что-то невнятное через жевала, исчез в темноте вместе с коротким кивком владелицы.       — Рамида сказала, что на кухне всё без изменений, — довольно ответила Маффет, взглянув на гостей. — значит, я могу с чистой совестью предложить вам, дорогуши, немного ростбифа с луком, трески с ломтиками картофеля и стампота. Не стесняйтесь, сегодня у нас скидки на все блюда.       — Чудесно, тогда остановлюсь на пинте стаута, с твоего позволения! — сказал Папирус. — Сегодня особенный случай, можно позволить себе немного больше.       — А чего хочет наш кусочек? — поинтересовалась паучиха у девочки.       — М-м-м... чашку чая, без сахара, если можно. — неуверенно отозвалась она.       — О, душенька, у нас здесь такого не подают! — рассмеялась Маффет и чиркнула что-то у себя в блокноте. — Я угощу тебя нашим фирменным сидром с паучьими пончиками, испечёнными по моим личным рецептам!       Вырвав листок с заказом, она протянула его к потолку, откуда немедленно спустился на серебристой нити один из её подопечных, схватил бумажку и поднялся обратно. Девочка осторожно подняла взгляд и невольно сглотнула, увидев целую гирлянду пауков, молча покачивающихся на паутине и во все крошечные глаза следящие за ней. Чара резко опустила глаза обратно к столу, желая как можно скорее стереть из памяти увиденное, поёжилась, а затем напряжённо взглянула на скрежещущий в сумерках за спиной зал.       Помещение достаточно просторным, во всяком случае, лишняя темнота только придавала ему обманчивого размаха. Круглые столики, увенчанные красными свечами, блестели полированной поверхностью над чёрным полом. Тусклые огоньки, разбросанные по всему залу, тут и там высвечивали склонившиеся к ним лица, уставшие глаза отрешённо блестели над пламенем, янтарное пиво игралось в дрожащем свете рядом облокоченными на стол руками. Рассевшись поодиночке, каждый наедине со своей горящей свечой, монстры в почти в полном безмолвии вели неторопливую трапезу, время от времени тяжело вздыхая, ворча, шипя на кого-то или же просто поскрипывая стульями. Чёрные тени сновали над их головами, перебегая с одного конца зала на другой по развешенным нитям, что как телеграфные провода спутавшимися пучками провисали под потолком зала.       — Как идут дело у нашего вспыльчивого друга? — поинтересовался Папирус, пока Маффет, отбросив паутинную занавеску, искала на барной стойке нужные напитки.       — Дело опять не выгорело, вчера его прихвостням пришлось уже в четвёртый раз прикрыть свою лавочку! — с довольным видом отозвалась паучиха, выцепив из сверкающих рядов бутылок тёмный стаут. — Наивные, всё надеяться, что я позволю им удержаться на плаву. Я уже не раз говорила ему, что Сноудин принадлежит мне и никаким чужим филиалам я спуску здесь не там! — Маффет плеснула в кружку напиток и с кокетливой улыбкой придвинула её поближе к скелету. — А сегодня опять приходили ещё двое, поторговаться насчёт бара.       — Надеюсь, эти были хоть немного обходительны?       — Жестковаты, честно говоря, — с сожалением ответила паучиха, притворно потерев щеку.       — Играешь с огнём, — усмехнулся Папирус. — ты же слышала, что он уже соскребает деньги для смертельной войны с тобой?       — Ничего, я надумала нанести ему удар первой. — с предвкушением произнесла Маффет, поставив перед девочкой чашечку с пенящимся напитком, — угощайся, кусочек, станешь только ещё слаще! — паучиха снова не сдержала усмешку, увидев поджатые губы девочки.       — Значит, решилась поставить всё на кон? — скелет удивлённо качнул головой. — Откуда же такая готовность штурмовать его пылающий бастион?       — Появился один козырь в рукаве, — хитро прошелестела паучиха. — с ним я готова отдаться рискам, лишь бы преподать урок тому мошеннику!       Бросив взгляд на наручные часы, а затем в сторону темнеющего зала, она виновата улыбнулась и протянула:       — Прошу прощения, душеньки, но мне нужно проведать других клиентов, проверить — всё ли в порядке, не осмелиться ли кто на жалобы? Не скучайте без меня!       С этими словами она махнула на прощание и выскользнула из-за стойки, скрывшись в темноте. Пауки, висящие над прилавком, подтянулись к потолку, и заторопились следом за хозяйкой. Чара и Папирус остались один на один.       Через минуту на стойку медленно вскарабкался фрин, неся на своей плоской спине небольшую тарелочку с пончиком. Поставив блюдо перед девочкой, он что-то прошипел и умчался обратно. Скелет наконец притронулся к своей кружке стаута, сделал небольшой глоток, слегка закашлялся и дёрнул плечами, будто отхлебнул горькой настойки. Девочка с удивлением взглянула на него.       — Похоже, тебе совсем не нравится это пить.       — Ничего, — он сделал второй глоток и с усилием протолкнул его в горло. — я уже привык. Просто давненько не пробовал.       Оставив кружку, он взял тлеющую сигару, лежащую на краю пепельницы, и сделал несколько глубоких затяжек. Облачко сизого дыма окутало коптящий фонарь. Чара поморщилась и отвернулась от едковатого запаха.       — И к этому тоже? — спросила она, прикрывая нос рукавом.       — Как видишь, — отозвался Папирус, — даже больше, чем к алкоголю.       Девочка презрительно фыркнула и съязвила:       — Думаешь, твой брат...       — Деточка, я ни о чем не думаю, ясно? — прохрипел скелет, задержав кончик горящей сигареты в нескольких сантиметрах от её лица. — Я лишь делаю то, чем грешны всем вокруг, и делаю для того, чтобы быть настолько же грешным.       — То есть... — Чара отстранилась подальше, съёживаясь под сверлящим взглядом зияющей глазницы Папируса. — то есть, ты просто хочешь быть похожим на остальных, верно?       — Нет, не просто «хочу», а просто «должен», вот что я тебе отвечу. — холодно отрезал собеседник. Красноватые всполохи заплясали в черноте. — Может, там, у вас наверху никто ни на кого не похож, но здесь действуют иные правила, хочешь ты того или нет. Постулаты, заповеди, неписаные законы, называй как хочешь, суть не меняется. И если ты не придерживаешься их, то в лучшем случае становишься презренным изгоем, а в худшем — исполосованным трупом в ближайшей канаве.       — Н-но... что плохого в том, чтобы не быть похожим на остальных? — Чара уже пожалела, что завела этот разговор. — В чём проблема просто быть самим собой?       — В чужих глазах и ушах. Что будет, если ты начнёшь выделяться? Правильно, сразу станешь ярким пятнышком, мозолящим другим взгляд. Вот они-то и сообщат кое-кому о твоих «странностях». А дальше дело за малым — стук в дверь, ордер, разборки. Уж поверь, у них на все случаи найдется управа. Трезвенник — мало горланит, но много думает, стало быть, потенциальный бунтовщик. Щеголь — провокатор, значит, ещё больший мятежник. Домосед — подпольный лазутчик, может, вообще враг за первым номером. Безработный — о, самое веселье, мало того, что не гнёт спину ради Её Величества, так ещё и имеет уйму свободного времени, из-за которого, разумеется, может и много пить и много думать. Такие всегда могут найти себе нежелательное применение. Обычно их сразу ссылают в «мясорубку» или бросают в тюрьмы, говорят, в Столице это делают как только те покидают работу. Подписываешь увольнение, а за дверью тебя уже ждут тёпленьким. Как видишь, примером много. Вспоминать — вредно, перечислять — неприлично. — он опрокинул ещё один глоток. — Да, здешняя жизнь интересная штука.       — Больше похоже на маскарад. — Чара взглянула в собственную чашку, мимо которой промчался по столу взвод долгоножек. — Прикидываться, прятаться ото всех. Может, поэтому ты и в этом баре сидишь, потому что...       — Верно, так я у всех на виду. Если кто спросит — видели и слышали. Тот, кто не заглядывает к Маффет, — либо ребёнок, либо приезжий или просто дурак. А твои слова про «маскарад»... знаешь, ко всему можно привыкнуть. Да и быть самим собой никто не запрещает. Пожалуйста, ночью, у себя дома, за закрытыми дверями, вдали от всех соседских глаз и ушей, можно забиться за шкаф и там шёпотом поплакаться о своей нелёгкой жизни! Признаться себе, как ненавидишь работу, не умеешь пить, — Папирус небрежно раздавил окурок в пепельнице, — да и сигареты эти, право, невыносимая мерзость. И в глубине души ты рад бы плюнуть в лицо тому, кто по-дружески предложит их тебе завтра утром, но не станешь так делать, ведь никто не поймет, — скелет усмехнулся. — С одной стороны, надо уметь притворяться, а с другой не иметь секретов. Поэтому мы друг у друга и на виду. Поэтому в любой момент к тебе в дом может заглянуть стражник и провести обыск. Ты не должен ничего скрывать, даже дом забором обнести не можешь, иначе надумал прятаться и душа твоя нечиста. За высокими стенами кроется великая ложь, чем больше стена, тем и ложь страшнее. Для королевы исключение, ей-то стены нужнее, чем всем нам. Так и живём, иногда жалуемся, но недолго, а то и в самом деле чего-то поменять захочется.       — Как будто вам оно и не надо, — мрачно ответила девочка. — если всё так плохо, то как можно сидеть, сложа руки? Как можно смириться, ничего не сделать ради перемен, а только и продолжать жаловаться на свою жизнь?       — А я и не жалуюсь, «мисс не такая, как все». — отрезал скелет, искоса взглянув на неё. — Я просто не тороплюсь на тот свет. В жизни есть вещи и поважнее мятежей, прежде всего, хорошо бы самому удержаться на плаву. Или ты думаешь, что у нас тут столько свободного времени? Взгляни-ка на них, — Папирус повернулся к залу и обвёл его рукой. — я могу рассказать тебе про каждого. Вот, взять, например, Джима, — он указал на волка, обхватившего руками голову и уткнувшегося взглядом в свой полупустой стакан. — чудесный парень, до седьмого пота работал каждый день на заготовках льда. Мать убили в давке, отца покалечило ловушкой. Он его в одиночку выхаживал и до сих пор выхаживает. Ремонтировал конвейерную ленту, левую кисть раздробило в механизмах. Конвейер так и не починили, начали лёд вручную таскать, а его на вырубку приписали, только жалованье урезали втрое. А что насчёт Бонго? — внимание скелета переключилось на кролика, с разбитым видом свесившего уши и машинально смахивающего пауков со стола. — Из родни только двоюродная сестра осталась и та в больнице. Бывший учитель — вышибли за неблагонадёжность, теперь кровельщик по четвергам и пятницам, курьер — в остальные дни, только по воскресеньям пьянчуга. Или, вот, Рольд, — взъерошенный хомяк в закрытой куртке, сидящий ближе всех, со скрещенными на груди руками наблюдающий за залом из-под чёрных очков. — раньше работал оператором в Ядре, а как управление автоматизировали, то вымели под сокращение. Потом отсидел в тюрьме за тунеядство, затем его оттуда вытащили, чтобы вернуть на прежнее место, потому что автоматика постоянно сбоила. Нагрузили двойной заботой — залатывать систему и следить за Ядром. Не повезло, на его дежурстве кто-то совершил саботаж, повредил одну из систем Ядра. Новая хозяйка осерчала да и выжгла бедолаге глаза сваркой, а потом вышвырнула за порог. Кстати, Бонго его и нашёл, пока доставлял очередную посылку, и привёл сюда. Маффет, ангельская душа, не съела беднягу, а взяла под своё крыло. Сколько тогда все удивлялись, никто и не думал, что она оказывается... совсем не такая. Так что, Рольд теперь здесь бухгалтер — единственный двуногий на официальной должности в её баре.       Фигура паучихи медленно и грациозно двигалась по сумеречному залу, останавливаясь то у одного столика, то у другого. Хозяйка перебрасывалась парой слов с каждым из гостей, кому-то предлагала ещё выпивки и закусок, кого-то мягко утешала, с кем-то просто обменивалась парочкой непринуждённых шуток. Её глаза пристально вглядывались через сумрак в осунувшиеся, усталые лица, шепчущий голос витал в синеватой дымке, вьющейся у опутанного потолка. Папирус с усмешкой покачал головой:       — Славная она девчонка, верно? Много кому помогла, пускай у неё и своих забот с причудами хватает. Но никто особо и не жалуется. Наоборот, рады лишний раз сюда заглянуть. Вот, скажем, Марлин, — он кивнул в сторону музыкального автомата, к которому подошёл сгорбившийся монстр-птица, втягивающий голову в плечи и опустил серебряную монетку в приёмник. — первый сын потерялся, со вторым ты уже имела неудовольствие познакомиться. В выходной он всегда уходит из города, бродит по Подземелью и надеяться однажды найти Дрейка живым. Маффет не берёт с него ни денария, все расходы за счёт заведения. Даже автомат распорядилась починить ради него.       Шкатулка тихо застрекотала, медный диск повернулся несколько раз, а затем плавно закружился вокруг собственной оси. Хрустальная мелодия «Лебединого озера» тихо зазвучала в темноте. Марлин втянул поглубже воздух, наклонился поближе в замер в благоговении, ловя каждый отзвук, каждое переливание музыки, звенящей по металлу. Скелет наклонился поближе к девочке и, почти шёпотом, проскрипел:       — Каждый из нас связан обстоятельствами, опутан прошлом и ещё крепче скован настоящим. Даже мой брат, капитан гвардейцев, большая шишка во всём городе, кто, как не он, способен что-то изменить здесь и сейчас? Пойти на заговор, мятеж, на штурм самого королевского замка? Ведь он бы мог, он вовсе не настолько верен ей, как ты думаешь. Он только думает, что безупречен в этом отношении, но, честно говоря, с трудом понимает, какой на самом деле смысл кроется за всеми этими красными словечками, пламенными речами, клятвами верности, муштрой, убийствами и прочим. Да вот только, кто ему позволит? Где хоть малейшая гарантия, что кто-то выслушает его или, — Папирус запнулся, — или что лучший друг не нанесёт ему смертельного удара в спину? Ты же понимаешь, что это уже политика, здесь близкие чувства гроша ломаного не стоят.       — Но бездействием нельзя ничего добиться. Я тоже могла найти для себя хоть тысячу причин, лишь бы не падать сюда. Но я знала, что мне было нужно, я знала, что не отступлю ради него даже перед неизвестностью!       — Ты говоришь о личном, — возразил Папирус, — в этом вопросе многие из тех, кого я знаю, готовы рискнуть собственной шкурой. Уж поверь, за своим братом я слежу обеими глазницами и не позволю кому-то забрать его жизнь!       — Он мог утонуть сегодня, — со злостью прошептала девочка, глядя в упор на скелета. Страх колотился в её сердце. — уйти на дно озера, а ты бы до сих пор об этом ничего не знал!       Но скелет только засмеялся.       — Утонуть? Ну ты и шутница, детка. Скажи-ка на милость, как бы он исхитрился утонуть, если ты была рядом? Или ты хочешь сказать, что просто бы стояла и смотрела, пока он окончательно не захлебнулся?       — Н-нет, но ведь я же...       — Поступила так, как того и хотела. В конце концов, будь ты на самом деле хоть чуточку более непредсказуемая, то, во-первых, мне пришлось бы вмешаться. А во-вторых, в таком случае, мы бы здесь с тобой не болтали, а занимались бы твоим воспитанием. — Папирус щёлкнул пальцами, сноп красных искр вырвался из его глазницы. — Методика моя тебе известна, ты её уже хорошенько прочувствовала.       Чара тяжело вздохнула. Последние слова Санса, наполненные горечью и злостью, эхом пронеслись в мыслях. Сколько времени уже прошло из отпущенных ею двух часов? Она с досадой ударила себя по лбу — как легкомысленно витать в облаках, когда тебе пригрозили целый войском гвардейцев!       — Самое трудное ещё впереди. — тихо ответила она, взглянув на скелета. — Он ждёт меня на окраине Сноудина для... для последнего испытания.       — О, хвала Эзираилу, — с усмешкой воскликнул Папирус, воздев руки в потолку, — тебе выпала великая честь. Не каждому дано сразиться с самим капитаном Гвардии, за такую удачу не грех и полжизни отдать. А за схватку с командиром — так и целую душу. Жаль, что твоему брату так не повезло...       Чара с изумлением и трепетом взглянула на него.       — Ч-что ты имеешь ввиду?       — Не могу тебе ничего сказать. — простодушно отозвался собеседник. — Ты уже заключила пари с Сансом, и если сумеешь выйти победителем — он поделиться с тобой нужной информацией. Зачем же мне вмешиваться в игру?       — И, пожалуйста, не говори ни слова, я всё равно разузнаю. Но удача всегда была на его стороне, чтобы ни случилось. Вы бы до него ни за что не добрались!       — Удача, говоришь? А, знаешь, она частенько заглядывает к нам, иногда стучится в двери отчаявшихся, налетает прямо на улице, является во сне, как провидение. Даже наша треклятая ловушка — тоже удача. Кто бы мог подумать, что здесь нам не придётся трястись из-за воды, топлива, железа, что отыщутся старые тайники с продовольствием, благодаря которым удалось неплохо протянуть первое время! Всем нам тут когда-то повезло, может, удаче и твой братец приглянулся тоже, врать не стану. Только вот любая удача рано или поздно покидает тебя. — он прищурился, взглянув на неё. — Знаешь, где это происходит у нас?       Предчувствуя подвох, Чара недоумённо пожала плечами.       — В королевском замке?       — Нет, там ей как раз самое место.       — Ну... может, Лоргвальд? Калеттурм? — в голове вдруг всплыли причудливые названия, упомянутые Азгором.       Но скелет только презрительно скривился и дёрнул головой.       — Позволь узнать, где ты нахваталась этих мудрёных словечек? Унг-боргум алорал торлум, Подземелье щадит осторожных, человек. Если хочешь обсудить заплесневелые легенды, лучше-ка обратись к моему начальству, — уверен, вы быстро найдете общий язык. Он-то уж точно не разболтает, а тебе не придётся ввязываться с ним в драку.       — Нет, — замялась Чара, — я просто подслушала их от кое-кого в Руинах.       — Ладно, допытываться не стану. — c усмешкой отмахнулся скелет и тут же перебился на шёпот. — Кстати, как там поживает Его Величество? Всё по-прежнему коротает дни в одиночку?       — Откуда ты о нём знаешь? — вздрогнула Чара.       — Да так, довелось пару раз поболтать по душам. Но он мне никогда не рассказывал, я сам обо всём догадался. Один раз меня провели, но второй чудаковатый отшельник сразу натолкнул на нужные мысли. Мы неплохо разговорились, когда становилось совсем тоскливо, — Папирус усмехнулся, — я даже помог ему с чертежами ловушек, а то он всё жаловался на нелёгкое положение. Неплохой он собеседник, да и как монстр, похоже, тоже порядочный. Понятно, почему свергли, его счастье, что уже не ищут...       Чара неожиданно напряглась вместе с последней фразой. Ленивая речь скелета, тихо скрипящая в темноте, отчего-то заставила насторожиться. Папирус взглянул на неё и осклабился, прочитав невольно скользнувшую по лицу тень испуга:       — Не волнуйся, не выдам, а то ещё расскажешь нажалуешься королеве в отместку, что я помогал тебе. Мне, знаешь ли, лишние проблемы не нужны, особенно, от людей.       Он вдруг замолчал и резко развернулся к ней, наклонившись поближе. Положив правую руку на плечо, он щёлкнул пальцами, и вместе с проскочившей в темноте искрой, музыка, шаги, шуршание, малейший шум оборвался. Весь зал как будто замер, прислушиваясь к разговору, но ни один взгляд не поднялся в их сторону. Будто обернувшись восковыми куклами, монстры застыли на своих местах, не шевелясь ни единым мускулом. Чара взглянула на Папируса и вздрогнула — обе глазницы теперь буравили её чернеющей пустотой, ухмыляясь смертельным холодом точь-в-точь, как череп Джимми.       — А если и тебе не нужны проблемы, человек, — проскрежетал скелет. — то запомни хорошенько: если с милордом что-то случится — ты узнаешь, что такое вечные муки на самом деле!       Угроза, как ядовитая змея, липкой лентой проскользнула по её спине. Девочка судорожно вздохнула, взглянула в пустующие глазницы и поджала губы.       — Я же сказала, что пришла сюда не за чужой кровью. — как можно твёрже выговорила она.       — В таком месте не грех и передумать. — неуклонно процедил скелет, костлявые пальцы на её плече вдруг объялись синим светом и сжались ещё крепче. — А если сорвёшься?       — Я не сорвусь. — упрямо прошептала Чара.       Папирус склонил голову, вынул из кармана зажигалку и рыжее пламя с щелчком вспыхнуло перед её глазами, озарив дрожащим светом зловещий образ собеседника. Она почувствовала, как жар крошечного огня опалил кожу.       — Неубедительно. — отрезал скелет. — Мне нужно что-нибудь понадёжнее.       — Понадёжнее? — блеснув глазами, ответила девочка взглянула на него сквозь шипящее пламя. — К чему это, если, по-твоему, я в любой момент могу передумать? Если не веришь мне, то никакие слова тебя и не убедят!       Скелет покачал головой, отвёл огонь от её щеки и высвободил плечо. Щелчок — и монстры оживились, вернувшись к своим неспешным делам. Зал снова наполнился привычными звуками. Несколько минут Папирус смотрел на Чару своими горящими зрачками, нервно и молча скривившись. Затем схватил кружку, залпом опустошил до дна так порицаемый им напиток, и поднялся со своего стула.       — В таком случае, мне пора, — слегка рассеянно протянул он, покосившись на собеседницу. — тебя я из неприятностей вытащил, теперь взгляну на милорда. Неудобно получится, если он не будет в строю к своему звездному часу.       На сей раз Чара с трудом сдержала неловкий смешок.       — Почему ты так странно называешь своего брата?       Скелет только коротко усмехнулся.       — Ты не поверишь, но ещё одна старая привычка. Единственная, от которой не грех отказаться. И единственная, которая мне по душе. — Папирус отодвинул пустую кружку и выложил из кармана несколько монет на стол. — Я буду впереди, так что, ещё увидимся. Удачи, наверное. Главное, двигайся пошустрее и зли побольше, тогда глазом не успеешь моргнуть, как он сам себя победит. Успокойся, это не труднее, чем найти живого человека в Подземелье.       — Постой, Папирус! — воскликнула она, как только он сделал несколько шагов от стойки. — Так... где всё-таки умирает удача?       Он обернулся к ней, пристально заглянув в глаза.       — Ты веришь, что сумеешь отыскать брата?       — Верю. — твёрдо ответила Чара.       — Тогда не всё ли равно? Можешь забыть о ней хоть сейчас. Ведь с тобой останется надежда. А без надежды и в удаче никакого смысла нет.       Махнув рукой, Папирус прошёл через весь зал, обменялся с паучихой прощальным взмахом рукой, и в последний раз взглянув на девочку, вышел на улицу.       Чара в задумчивости повернулась обратно к столу и, наконец, решилась попробовать давно принесённый ей сидр. Вкус оказался приятным, но совершенно незнакомым. Как она не прикидывала сравнение в уме, каждый раз у неё не выходило ничего внятного. Кое-как собравшись с мыслями, она поднялась на ноги и уже было зашагала к Маффет, чтобы попрощаться, как хрипловатый оклик заставил её обернуться:       — Мисс, не уделите мне одну минутку?       Как ни странно, голос принадлежал слепому Рольду, сидящему в нескольких шагах от барной стойки и возящегося с горстью монет и цифрами на листке бумаге. Чара неуверенно приблизилась к его столу и осторожно переспросила:       — Простите, вы звали меня или...       — Вас, — кивнул хомяк и повернулся к ней, глядя чуть в сторону через свои чёрные очки. — прошу прощения, мне просто стало крайне любопытно! Вы, случайно, не знакомая Мальды? — он потянул воздух. — Аромат лакричных пирожных, коричный пирог... м-м-м, ванильные пончики с цедрой? Такой дивный букет могут принести с собой только посетители её магазинчика!       — Да, я её племянница — Хлоя. — не моргнув глазом, ответила Чара.       — О, милашка Хлоя! — звонко воскликнул Рольд и рассмеялся. — Не знал, что ты вернулась к нам в Сноудин! Ты же помнишь меня? Должна помнить, мы столько раз встречались за этим столиком, что и по пальцам не счесть!       — Кажется, я что-то припоминаю, — неловко улыбнувшись, соврала она. — вы же Рольд, правильно? Работаете в этом баре.       — Ну, конечно, с тех пор ничего и не изменилось, старина! — усмехнулся хомяк. — Как видишь, здесь до сих пор тихо и спокойно, все прежние лица на сцене, — он нашарил на столе карманные часы и пощупал пальцем циферблат, — да и я на своей скромной должности. Работаю и всё расспрашиваю, не объявился ли уже седьмой человечишка.       Чара с напряжением вздохнула, но Рольд, разумеется, ничего не заметил, с досадой продолжив вполголоса:       — Представляешь себе, местные уже совсем захандрили. Шепчутся, что ждать смысла нет, что наверху, что под горой — всё одно и тоже. Ворчать стали, ныть, всё жаловаться, что свободы никогда не наступит, кто и вовсе ляпнул, что единство наше осталось только в том, что все равны перед судилищем и беззаконием! Неплохо, а? Эх, Хлоя было бы кому вправить им мозги на место! — он поманил её пальцем к себе, и перегнувшись через стол, понизил голос до шёпота. — Даже Маффет прислушивается к этим бредням, болтает без конца о том, как всё пора бы изменить. Мне до уже до тошноты, понимаешь, старина, до тошноты надоело! Я, конечно, ей всем обязан, но жизнь честного монстра принадлежит королеве, а наш долг — быть верными ей во всём, потому что кто, как ни она поставила нас, изгнанных оборванцев, обратно на ноги? Вскормила, обогрела, подарила новую жизнь. Она же нам как мать, понимаешь, на неё нельзя поднять руку, как бы не было больно — это преступление. Матери бывают жестоки, но они никогда не предадут своих детей.       — Может быть, — она ужн искренне пожалела, что вообще ввязалась в этот странный разговор, — простите, мне нужно идти, я договорилась о встрече и почти опаздываю.       — Ох, извини, — с разочарованием протянул Рольд, но тут же встрепенулся. — могу я спросить напоследок ещё кое-что?       — Конечно, спрашивайте.       — Не волнуйся, всего пара минут. Я слышал, что сегодня у стражников возникла какая-то заварушка, поговаривают, как будто из-за человека. Что он, якобы, даже ранил кого-то, а потом удрал. Ты не замечала сегодня ничего подозрительного?       — Нет, всё утро я провела у тётушки, а потом сразу отправилась сюда. — без запинки ответила девочка. — По пути встретила ещё одного старого приятеля и мы вместе зашли к Маффет. Насколько я помню, всё было спокойно...       — Правда? — хомяк принюхался получше и покачал головой. — Табачный дым твоего приятеля портит картину, но даже за ним я могу уловить запах кострового дыма, лёгкий душок эля — его как раз любят стражники, чтобы не спиваться на работе. Что тут у нас ещё? Хлеб, свежая ветчина, немного томатов... и крови! — довольная гримаса медленно натянулась на лицо Рольда. — Два разных запаха крови!       Его когти царапнули по столу, вместе с тем, как плечи вздрогнули от смеха, яркий отблеск свечи встрепенулся в чёрных стёклах очков. Монстр поднёс руку к оправе и с улыбкой приподнял её. Чара вскрикнула — две чёрные проплешины уставились на девочку в неровном свете фонаря, на месте обоих глаз зияли затянувшиеся ожоги. Хомяк пригнул голову, потянувшись в сторону девочки, а затем зловеще прохрипел:       — Привет, человек!       Сердце оборвалось в груди, провалившись куда-то в желудок. Чара машинально отступила назад, подальше от этой голодной улыбки и сожженных век, смотрящих на неё, как два сморщенных уголька над кровянистыми мешками. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, пока часы Рольда не задребезжали, и в тот же момент тяжёлые шаги раздались на крыльце. Входная дверь с грохотом распахнулась, едва не вылетев с железных петель. Ледяной сквозняк пронёсся в сумраке, смахнув неровные огни со свечей.       На заметённом снегом пороге возвышался Догго.

***

      Только сейчас Чара вспомнила о том, что на её лице не осталось и следа маскировки. Красный капюшон плаща был отброшен за плечи, и ворвавшийся с улицы свет резко выхватил побледневшее лицо из спасительной полутьмы. Кислотные глаза стражника взглянули на неё и на лице пса вмиг изобразилась торжествующая ухмылка. Не спуская внимания с девочки, он шагнул вперёд, выхватил с пояса кортик и рявкнул:       — А ну пошли все прочь отсюда, живо! Перекур окончен — за работу!       Секундное оцепенение тут же сменилось скрипом и грохотом, монстры высыпали из-за своих столов и бросились на выход. Марлин задержался дольше остальных, стоя возле прохода и с непониманием глядя на возникшую неразбериху. Догго с рычанием подскочил к нему, пустил когти в загривок и почти швырнул к порогу. Бедняга едва не споткнулся, но каким-то чудом удержался на ногах, прижался спиной к косяку, с ужасом взглянув на разъярённого пса. Его пушистая грудь тяжело вздымалась, глаза метались по сторонам, словно пытаясь зацепиться за причину всего происходящего. Пёс задрал голову, с колотящей яростью взглянув на него, и просипел дрожащим голосом:       — Три секунды и я выпущу тебе кишки, Марлин! Раз... два...       Монстр задрожал и выскользнул на улицу в тот самый момент, когда пёс уже подлетел к порогу готовый вонзить своё оружие ему в живот. Догго досадливо рыкнул ему вслед и резко захлопнул дверь, отчего по окну со звоном прошла кривая трещина. Теперь в опустевшем зале остался только он, Рольд и Чара.       Стражник остановился, некоторое время разглядывая из полутьмы девочку, стоящую в бледном пятне света. Затем медленно, почти крадучись пёс приблизился к стойке — его прожигающие ядовито-зелёные глаза выплыли из темноты, мерцающий огонь скользнул по чёрной броне доспех, серебряному гербу и обнажённому лезвию кортика. Остановившись перед девочкой, Догго взглянул на Рольда, тихо улыбающегося за своим столом, и уселся за соседний стул. Жестом указав Чаре напротив себя, он с ледяной любезностью процедил:       — Составь нам компанию, будь добра, — он хрипло рассмеялся, — ты не представляешь, сколько всего мне хочется рассказать тебе!       С трудом унимая колотящую тело дрожь, девочка последовала его словам. Рольд уставился в её сторону, всё ещё скалясь из-под чёрных очков. Догго, забросив руку за спинку стула и откинувшись назад, прищурился, разглядывая человека с педантичной презрительностью.       — Ну надо же, — протянул пёс слегка дрожащим голосом, — а я грешным делом было подумал, что мои товарищи окончательно свихнулись. Но благодаря им и, разумеется, благодаря тебе, приятель, — он хлопнул Рольда по плечу. — теперь-то ты уже никуда от нас не ускользнёшь!       В это время скрипнула дверь с чёрного хода и в приглушённом свете показалась фигура хозяйки. Маффет в растерянности оглядела пустующий зал, но едва завидев Догго, сидящего неподалёку, шикнула что-то неразборчивое и приблизилась к его столу. Пёс дёрнул ухом, с насмешкой оглядев паучиху с головы до ног, и лениво пропел, барабаня пальцами по столешнице:       — Наконец-то, а вот и наша дорогая прохиндейка! Виноват за визит, надеюсь, ты не против, если мы, вместе с Рольдом, поболтаем с твоей милой подружкой?       — Зачем ты выгнал моих посетителей, Догго? — мягко переспросила его Маффет и подняла глаза на хомяка. — И для чего тебе понадобился мой бухгалтер?       — Извини, но я веду важные разговоры только с глазу на глаз. В твоей дыре и так не продохнуть от вони, вот я и вымел подальше всю эту шелуху. А что до твоего подручного, то он мне нужен здесь, как свидетель. В конце концов, если бы ни он, эта мелкая дрянь смогла бы улизнуть отсюда безнаказанной.       Фиолетовые глаза паучихи сверкнули, бросив на хомяка испытывающий взгляд. Чара увидела, как всё невинное обаяние вмиг испарилось с её бледной кожи, уступая место тревожной настороженности.       — О чём это он говорит, Рольд? — вполголоса спросила она.       Хомяк тяжело задышал, бросив невидящий взгляд в сторону хозяйки, и просипел, сжав кулаки:       — Я помог Догго найти человека здесь, вот о чём! Как только ты сказала, что девчонка явилась сюда, вместе с тем несносным скелетом, я сразу же позвонил ему и выложил всё, как есть! От меня требовалось лишь задержать мерзавку до того, как он успеет явиться сюда и покончить со всем этим фарсом раз и навсегда!       — Зачем же ты так поступил? — Маффет продолжала держаться в спокойствии, рассматривая ощетинившегося Рольда. — Он угрожал тебе или, может, шантажировал?       — Нет, не угрожал! — прорычал монстр, поднявшись из стола и полыхнув пламенем свечи в своих чёрных стёклах. — Я сам решился, понимаешь, сам, и сделал это с превеликой радостью, да, без всякого сомнения!       — Может, я чем-то обидела тебя? — голос паучихи дрогнул, но её глаза почти пожирали друга, стоящего против неё, как по другую сторону баррикад. — Обманула? Унизила? Скажи мне, дорогуша, зачем ты...       — Потому что мне всё надоело! — вскричал тот, с грохотом впечатав кулак в стол. — Надоело, что ты нянчишься с этими преступниками, которые только и делают, что жалуются на свою жизни! Надоело, что ты выслушиваешь их мерзкое нытье о том, как они устали жить досыта, под защитой гвардейцев, в достатке и тепле, в порядке, который держит на своих плечах королева! Я.. я всегда ненавидел тех, кому не живётся нормально, кто видит кругом мифическую разруху и закрывает глаза на то, кем мы сумели стать под этой горой! И ты, лично ты, — он сорвался на крик, — потакаешь им, разделяешь их мысли, хоть и прекрасно знаешь о том, что мы очутились здесь из-за таких же предателей! Да ты просто одна из них и точка! Меня выгоняли с работы, меня держали в тюрьме, мне выжгли оба глаза, но даже ослеплённым я увидел то, что не разглядит ни одна зрячая сволочь в этой поганой... никчёмной... жалкой дыре!       — И ты решил подставить меня без лишних слов? — Маффет покачала головой, вынув из кармана портсигар. — Я слишком опекала тебя, Рольд, слишком жалела. Слишком многое дозволила. — дрожащий огонёк спички на мгновение ярко осветил её лицо. — Но ничего, я в долгу не останусь...       — Довольно! — гаркнул Догго, оскалившись на неё. — Держи язык за зубами, дорогая, до тебя очередь скоро дойдет! Поболтаем позже, — он повернул взгляд к девочке. — теперь твой черед, моя маленькая притворщица. Я самого начала догадывался, что дело нечисто, но тебе удалось неплохо подыграть, чтобы на время сбить меня с толку. Мальда принарядила тебя как следует, а я ведь ещё удивлялся, отчего она, такая покладистая и тихая, вдруг нарушает заведённые порядки. Вот, значит, чем занимается наша сердобольная крольчиха тайком от чужих глаз. — пёс покосился на свои карманные часы. — Через полчаса я смогу с чистой совестью арестовать её вместе со всей семейкой. Но это мелочи, просто пустяк в сравнении с тем, что такая же участь ждёт и Папируса. Как неожиданно, родной брат нашего капитана оказывается государственным преступником, помогающим человеку! А это значит, что уже сегодня вечером их обоих будут допрашивать с пристрастием в Столице, а мне наконец-то вернут звание капитана. И тогда, — Догго заскрипел рукавицами, потирая ладони, — я смогу замахнуться ещё выше, чёрт возьми, я пойду даже против Альфис, ведь она поручилась за этого выскочку, она вернула его братца в Гвардия, а подобным ошибкам спуску у нас не дают!       Пёс хрипло засмеялся, его заострившиеся клыки тускло блеснули под губами, а глаза загорелись с неподдельной жадностью и азартом. Он подался вперёд, впившись взглядом в побледневшее лицо Чары.       — Ты думала, что здесь у тебя найдутся друзья? Думала, что сумеешь, как крыса прятаться от нас вечно за спинами этой жалкой горстки изменников? — стражник ухмыльнулся. — Какого теперь чувствовать себя пойманной, а?       — А ты меня ещё не поймал. — сквозь зубы пробормотала девочка, обхватив пальцами рукоять кинжала под плащом. — Твои друзья уже знают, что так просто я вам не дамся!       — О, не переживай, ты ответишь за их каждую пролитую каплю крови! — Догго вскинул руку и резко вонзил конец кортика в столешницу. Рольд отпрянул назад, пламя свечи испуганно встрепенулось. Стражник поднялся на стула и навис над Чарой. — Я сделаю всё, чтобы ты не издохла сразу. И чем больше ты будешь вырываться, тем больнее я отправлю тебя на тот свет. Потом я загляну в магазинчик твоей «тётушки», приставлю нож к горлу крошки Ральфа и его матушка мигом на коленях раскаяться во всех своих грешках. Надеюсь, она будет разумной, — он широко улыбнулся, обнажая всю жестокость, прячущуюся в душе, — мне бы очень не хотелось мучить его.       — Д-даже не смей трогать их! — прошипела Чара. — Я тебе не позволю, чудовище.       — Мне не привыкать. Жалостливым нет места в Гвардии. Враг не бывает слабым или сильным, равным или нет, он существует сам по себе и должен быть уничтожен. Как ты, как Ральф, любой, кто осмеливается идти наперекор королеве. — Догго откинулся на спинку стула. — Я знаю и знал это с самого детства. Скажу даже больше — я наглядно доказал это другим...

***

      Жёлтый свет раскачивался над его головой. Согнутые ноги нестерпимо затекали, упираясь коленями в холодный каменный пол. Но правила есть правила, так было заведено, ровно как и необходимость быть закованным в наручники — иначе никто не представал перед лицом суда. Чуть выше пола, куда падал его скучающий взгляд, виднелось ступенчатое возвышение, на котором взгромоздился широкий стол, закрытый белоснежной скатертью. Трое монстров в багряных мантиях сидели плечом к плечу, то копаясь в каких-то бумагах, то бросая поверх листов недоверчивые взгляды на узника. Справа, за своим отдельным столиком, примостившись рядом с фонарём, терпеливо ожидал судебный секретарь, молча разминая ноющие после нескольких часов работы руки.       Затхлый воздух наполнял полутёмный подвал. Стены были наглухо запечатаны камнем, ни одного решётчатого окошка, которому он мог порадоваться в своей крошечной темнице. Два гвардейца, как железные статуи, караулили свой черед у входа. Он не мог повернуть к ним головы, но с какой-то странной насмешкой чувствовал, как они буравят взглядом его исхудавшую спину из-под чёрных прорезей забрал. Наконец, один из троицы, сидящий по центру, приподнялся, уперев кулаки в стол, и громко произнёс, глядя куда-то выше головы пленника:       — Судебное заседание объявляется открытым.       Секретарь вяло кивнул и скрипнул пером по сухой бумаге. Двое за столом приосанились, уставившись вперёд. Он же только немного приподнял голову.       — Подсудимый Догго Сарлас, — продолжал старший судья, водя когтем по листку бумаги, — восемнадцать лет, полный сирота, воспитанник приюта для беспризорных в Сноудине. Обучался в местной школе, на момент совершения преступления имел семь из восьми полных классов образования. — секретарь небрежно и размашисто заносил ход процесса на бумагу. — Раннее не привлекался к ответственности за нарушения закона. Под заключением находится в течении двадцати семи дней. Подсудимый, зачитанное вы считаете верным?       Он взглянул на Догго поверх очков. Пёс медленно поднял голову и не сразу произнёс вполголоса:       — Да, всё так.       — Чудесно, — сухо бросил судья, вновь возвращаясь к бумагам. — вам вменяется в вину гибель десяти монстров, убийство которых вы совершили в стенах своей школы двадцать второго февраля семнадцатого года от Заточения. Убийства совершены с девяти четырнадцати до девяти двадцати семи утра, и все в отношении учеников вашего класса. Подсудимый, зачитанное вы считаете верным?       — Считаю. — также глухо ответил Догго.       Младшие судьи, услышав обвинение, несколько оживились и с напряжённым любопытством взглянули на узника. Старший судья замешкался, прежде деликатно поправить его:       — Прошу вас отвечать только «да» или «нет».       — Да! — почти огрызнулся пёс, стрельнув ядовитым взглядом на него.       — Хорошо, теперь перейдем к частностям. — запнувшись, ответил монстр и поправил туго застёгнутый воротник, явно давивший его на горло. Позолоченная брошь блеснула на его шее в ярком свете люстры. Пёс с интересом смерил безделушку — его глаза настолько отвыкли от блеска, что теперь тот приманивал изголодавшийся по свету взгляд. — На допросе вы несколько раз дали показания о том, что использовали магическую атаку против своих жертв. Аналогичные сведения дают и показания очевидцев. Вы готовы подтвердить свои слова и перед судом?       Догго, склонив голову, несколько секунд разглядывал его. Глаз его слегка дёрнулся и он кивнул:       — Гот... то есть, да.       — Немного нетипично для вашего возраста. — заметил судья. — Когда и при каких обстоятельствах вы овладели такой смертоносной магией?       — Долгими тренировками. — пожал плечами Догго.       — Вы тренировались для того, чтобы совершить убийство?       — Да, я тренировался для того, чтобы совершить возмездие. — как эхо отозвался пёс.       — Хорошо, сколько времени вы планировали своё преступление? — судья старался держаться бесстрастно. — Месяц, полгода, может быть, и целый год?       — Планировал? — странно усмехнулся Догго. — Я ничего не планировал, я просто решил и точка.       — Но ведь вы только что сказали, что тренировались для совершения преступления. — с усмешкой заметил судья, с явной надеждой зацепившись за противоречие в его словах. — Следовательно, вы заранее знали о том, как будут разворачиваться события.       — Нет, понятия не имел. — отрезал пёс. — Я не знал, что буду убивать вплоть до самой последней ночи. Только тогда я понял, что мои умения могут сгодится для чего-то более ценного, чем защита собственной шкуры.       — Хотите сказать, это решение было спонтанным? Что же надоумило вас принять его так быстро?       — Обострённое чувство справедливости. — мрачно процедил узник и его глазах заплясали тусклые искорки смеха.       Двое младших судей взволнованно переглянулись, он заметил как их лица вытянулись от изумления. Даже секретарь остановился на секунду, будто счёл, что ему послышалось. Старший судья растерянно взглянула на разложенные перед его носом материалы дела и несколько секунд тупо разглядывал их мутноватые строчки, будто пытаясь отыскать для себя подсказку. Где-то под потолком металась муха, раздражённо жужжа над головами судей. Догго проводил её взглядом и почувствовал приятное жжение в груди — быть такой же назойливой головной болью в самих королевских застенках ему весьма льстило.       — Может, вы увлекались запретной литературой? — с осторожностью продолжил старший судья. — Музыка, кино, попавшие с Поверхности? Попали под дурное влияние одной из банд, которые подстрекали вас к содеянному?       — Я бы никогда и пальцем не прикоснулся к тому, что запрещено законом. — презрительно прорычал Догго. — А с дурным влиянием я уже поборолся, как видите.       — Тем не менее, убийство запрещено законом. — возразил судья. — И всё же вы на него решились. В школе вы отличались большой трудолюбивостью, все учителя отмечали ваше огромное усердием в отношении к учёбе по всем дисциплинам. Но вот поведение вызывало ряд нареканий — вы участвовали как минимум в шести драках со своими одноклассниками, все из которых оказались в списке убитых. — он взглянул на него поверх очков. — За что вы избивали их?       — За то же, за что и прикончил. — Догго поморщился и с недовольством уставился на судью. Тупые вопросы его раздражали. — И я никого не избивал. Когда на тебя бросаются вчетвером, ты только и можешь, что беспомощно отмахиваться от них. Мне ломали ребра, мне пробивали лёгкое и оставляли валяться в крови на заднем дворе. А я всё равно не отступил. Как только я понял, что вдолбить правду в голову невозможно, я решил покончить с этим.       — Что вы имеете ввиду под «правдой»? — судья, похоже, был намерен нащупать в его костистой груди слабое место. — И почему, по-вашему мнению, им её недоставало?       — Эти выскочки выросли в нормальных семьях, в тепле и уюте, жили припеваюче, и понятия не имели о том, благодаря кому им живётся так хорошо. Они то и дело смеялись, когда мы пели перед уроками наш гимн, передразнивали, слагали всякие паршивые стишки на его манер. На переменах я постоянно слышал, как они жалуются на «свихнувшихся» учителей, которые только и делают, что гундосят о верности да о единстве. Вы бы слышали, как они называли королеву, хвастались друг друг перед другом, кто сочинит про неё оскорбление получше. Я пытался, я много пытался доказывать им, говорил о том, какие они все идиоты, понятия не имеют, о чём говорят. Меня мордовали. Было больно, но злости во мне было больше. Я чувствовал, что остальной класс тоже считает меня двинутым, пусть и молчит обо всём в тряпочку. Но все они желали, чтобы я однажды я убрался или лучше сразу издох, так бы я точно не стал угрожать их поганым языкам.       — И в итоге вы решили расправиться с ними таким жестоким образом?       — Проучить. — поправил он. — Я хотел оставить назидание всем остальным. Всем, кто осмеливается предавать свою королеву. Предатели начинаются со слов, я точно знал, что они бы ни за что не исправились. Утром я пришёл пораньше. Учителя ещё не было, но класс был почти полон. Даже не помню, о чём я думал, мне кажется, я взялся без всяких мыслей. Работал решительно, быстро, будто делал это уже не в первый раз. — стеклянная гримаса застыла на губах Догго, ядовито-зелёные затянула кровавая поволока. Младшие судьи беспокойно заёрзали на местах. — Ни сказал ни слова, просто подошёл к первому из них и полоснул лезвием по горлу... а дальше второй, третий, четвертый, только они и ничего лишнего вокруг, понимаете?       Едва ли тот уловил и каплю усмешки в его вопросе. Приподняв чёрные брови, судья вглядывался в него, будто на самом деле пытаясь вообразить себя посреди того утреннего класса, под ярким светом на забрызганном кровью лице, с звенящим молотом по наковальне сердцем и пылающим ножом, лезвие которого, то белела, как раскалённая сталь, то наливалось чистой лазурью — слишком чистой, слишком спокойной посреди окутанной смертью картиной.       — И какого же это было?.. — судя по тону, вопрос старшего судьи вырвался у него почти машинально. Настолько машинально, что секретарь и не притронулся пером к бумаге.       — Какого убивать? Не знаю, — Догго вздёрнул бровями и поморщился, словно сочиняя ответ у школьной доски. — я ничего особо и не чувствовал, наверное, настолько был поглощён процессом. Я видел перед собой только цели. Глотки, животы, сердца, лёгкие — мои нож вскрывал их повсюду, вскрывал так же просто, как жестяные банки! Даже по звуку чем-то похоже... Они верещали от ужаса, пытались убегать, отбиваться, но я не боялся, поэтому был сильнее каждого из них. Когда я добрался до последнего, то весь класс уже опустел, все остальные смылись, и я стал просто бесцельно шататься по комнате взад-вперёд. Не знал, что мне теперь делать, куда идти, о чем даже подумать. Я знал, что угодил впросак, но не знал как выпутываться. А потом примчались стражники и увидели меня, всего заляпанного кровью, с ножом в руке и в компании изрезанных трупов. Я не сопротивлялся им. Я рассказал всё, как есть.       С каждым словом пальцы старшего судьи скрючивались всё сильнее. Теперь и он смотрел на Догго, как затравленный зверёк, загнанный в угол, точь-в-точь, как один из тех выскочек, Лоун, что когда-то от души колотил его ногами по рёбрам. Пёс уже и не помнил его насмешливую гримасу, сливающуюся с лицами остальным, но зато бережно сохранил в памяти перекошенное от ужаса и боли лицо, как чёрная тень перед глазами обернулась обидчиком и синее лезвие, погрузившееся в его грудь, вспыхнуло белым и затвердело острым. Он мог уцелеть, но не выдержал и дрогнул, выдав себя с потрохами. Догго знал, что это — его главная слабость: видеть и поражать магией только движущиеся цели. Но в тот день Лоун оказался единственным, кто ненароком едва не сумел воспользоваться этим.       Судья сгорбился, тяжело дыша, и сквозь подрагивающие веки разглядывая узника. Его напарники молча смотрели на старшего, не решаясь вмешиваться в процесс. Догго казалось, что если бы они только могли, то с удовольствием натянули на голову капюшоны или вовсе провалился сквозь пол, лишь бы не сидеть в этом небольшом и затхлом подвальчике, покрытом плесенью и сыростью и наедине с таким зверем, как он. Тишина, поедаемая лишь громким жужжанием мухи, угодившей в силки паутины, на несколько минут сковала темнеющий зал.       — Что... что вы чувствуете теперь, когда думаете о том, что виновны в убийстве десятерых? — наконец спросил старший судья.       — Сожаление, вот что я чувствую. — буркнул Догго. — Потому что не добрался до всех. И теперь эти предатели окажутся безнаказанными.       — А... ч-что вы думаете о их несчастных семьях?       Но он только презрительно фыркнул.       — Из-за таких несчастных половину монстров перебили люди, а вторую половину зарыли в этой могиле. Тех «несчастных» никто жалеть не стал, почему я был обязан поступить иначе? Я пытался их вразумить, я пытался несколько лет, но меня никто не послушал. Какая разница — погибнуть от моего ножа или от гильотины через десять лет?       — А если отбросить в сторону политический мотив — вы бы убили их только из личной неприязни? Из отчётов по делу ясно, что среди вашей группы есть несколько подростков, с которыми у вас сложились крайне негативные отношения. Почему же им вы не причинили никакого вреда?       — Потому что они чисты перед законом. Я не трону тех, от кого меня просто рвать тянет, потому что не имею права отнимать их жизни.       — Допустим, но разве вам не известно, что правосудие осуществляется только законом?       — Известно, но я же сказал вам, — Догго поднял глаза на судью. — что у меня обострённое чувство справедливости!       Судья смахнул рукавом испарину со лба. Кажется, разговор опять заходил в неприятный для него тупик. Пёс бросил взгляд в сторону паутины — чёрный паук уже крался по тонким нитям, медленно подбираясь к пойманной в силки жертве. Скверно. Похоже, дело близилось к обеду, а, значит, и к приговору.       — Надеюсь, вы понимаете, что вам грозит за такое? — судья испытывающе уставился на Догго. Но тот ничуть не удивился вопросу.       — Петля, наверное. — он пожал плечами.       — В таком случае, вы признаёте совершённое вами преступлением?       — Признаю ли я? А разве это кого-то волнует? Решать-то всё равно вам. — он покосился на секретаря. — Признаю, я казнил без суда и следствия, вот в чём моя вина.       Судья кивнул и снова принялся молча разглядывать материалы дела. Миновало, наверное, несколько минут, когда он вдруг сунул руку под подклад мантии и вытащил оттуда какой-то смятый листок. В дрожащих пальцах он несколько раз пробежался по нему взглядом, затем спрятал обратно и его глаза странно блеснули, когда вновь взглянули на пленника.       — Скажите... вы бы отдали свою жизнь за королеву? — неожиданно спросил он.       — Ещё бы. — без колебания ответил Догго.       — И вы готовы поклясться в этом даже под пытками?       — Пытайте, — пёс недоумённо пожал плечами. — для меня убеждения дороже любой боли.       — Что же, похвально. — монстр нервно усмехнулся. — А теперь представьте, что вам дали ещё один шанс и позволили бороться с изменниками королевства, но теперь уже на законных основаниях — вы бы дали на то своё согласие?       — Я счёл бы это за честь.       — И даже проливая кровь каждый день, вы были бы готовы остаться верным присяге и своего делу?       На этот раз усмешку не сдержал уже он сам. Такое эпигонство на судебном заседании его ненароком забавляло.       — Вы и вправду думаете, что меня можно запугать кровопролитьем?       Судья хотел было возразить, но, похоже, передумал, встретившись взглядом с глазами Догго. Оттянув промокший воротник, он наклонился вперёд и строго процедил:       — Имейте ввиду, случись это в другой раз и при других обстоятельствах, я бы незамедлительно отправил вас на эшафот. Но слишком многое изменилось и я убеждён, что нам необходимо приспособиться к новым реалиям и искать пользу там, где прежде мы видели только однозначное зло. А знаете ли вы, что сейчас каждый пятый преступник здесь погибает под пытками, так и не дождавшись окончательного вердикта. Ваши слова о мести из самых благих побуждений меня не убедили, так что я вынужден распорядиться о том, чтобы провести допрос с пристрастием, пока вы не выдадите нам всю правду. Палач перестарается, вы не выдержите боли и умрёте. Таким образом, дело будет закрыто. — судья постучал когтем по папке. — Но, но всякий случай, оно не будет уничтожено. Некоторые покойники могут доставить хлопоты с того света, поэтому будет лучше, если мы прибережём его, как залог личного спокойствия.       Приподняв левую руку, он взглянул на секретаря, нервно теребящего полуисписаный лист, и громко, стараясь держаться официального тона, воскликнул:       — Итак, выношу на голосование суда решение о том, чтобы отложить принятие решения из-за недостатка улик! — младшие судьи подняли на него удивлённые взгляды. — Текущие признательные показания признать недостоверными!       Его напарники поднялись, но замешкались, обдумывая ответ. Догго прекрасно знал, что если бы они не согласились, то слово старшего судьи не стоило бы и ломаного гроша. Согласился бы только один — начались проверки. Но младшие, видимо поддавшись опыту своего покровителя, не стали усложнять положение и обе левые руки взмыли вверх, узаконивая решение суда.       — Единогласно. — выдохнул старший и пристально смерил пса взглядом. — Помните, о чём я предупредил вас. Укусите руку дающего и вторая сразу же отсечёт вашу голову, вам ясно? — Догго молчаливо кивнул. — Увести.       Тяжёлые сапоги забряцали за его спиной, две железные руки подхватили его за локти и, грубо ткнув между лопатками, подтолкнули в сторону дверей. Он мельком обернулся через плечо, взглянув на сморщившееся от напряжения лицо спасителя. Ему ещё было совершенно неясно: как и когда, но в том, что на сей раз ускользнул от лап смерти Догго не сомневался ни на секунду. И прежде чем тяжёлая дверь отрезала тюремный коридор от светлого зала, пёс улыбнулся ему на прощанье — с такой же благодарностью, как и бедняге Лоуну напоследок, выдавшему себя из спасительной темноты.

***

      Ужас, забравшийся под кожу девочки, обжигающим холодом сочился по её жилам. Она многое могла предположить, но рассказанное Догго не сходилось ни с одной, даже самой смелой мыслью насчёт него. То бесконечное равнодушие, сквозившее в словах гвардейца, не разбавляемой ни злостью, ни сожалением даже на словах о самом убийстве, казалось если не чудовищным абсурдом, то чудовищной нелепицей. Рольд, сидящий рядом с ним, как-то странно обмяк и оцепенел, наверное, впервые не доверяю безупречному слуху. Зажжённая сигарета дрожала в пальцах Маффет и взгляд паучихи был переполнен такой ледяной ненавистью, что Догго поёжился, будто почувствовав на себе её колючий холодок. Но он не смотрел на Маффет. Его кислотно-зелёные глаза разъедали бледное лицо девочки, просвечивая побледневшую кожу, как тонкую плёнку.       — Через несколько дней меня пристроили в столичную академию по подготовке гвардейцев. С тех пор и началась моя новая и счастливая, до поры и времени, жизнь. Я быстро освоился на новом месте, там никто не приставал ко мне с расспросами о прошлом, а я наконец-то попал в круг единомышленников. Но всё никак не мог взять в голову: с чего тот чудак решил помочь мне? Я знал, что ему ничего не стоило приговорить меня к смерти, но никогда не списывал это на жалость. Только не здесь. А потом удалось выяснить, что Гвардия — не такое уж и добровольное местечко. Детей чиновников туда записывали сразу, как только кончались добровольцы. Каждый набор — новая головная боль для их папаш. Вот он и трясся над своим сыночком, всё думал, как бы заткнуть дыру, пока его туда не утянули. Заткнул её мной, с свидетелями договорился, а себе выкроил ещё пару лишних лет спокойствия. Неплохо придумал, а? Будь я на его месте — вздёрнул, а так получил уважение, почёт и капитанское звание в придачу. Жизнь так внезапно удалась, кто бы только мог подумать!       — И т-тебе весело? — дрожащим от гнева голосом ответила Чара, глядя в упор на пса. — Т-ты всего лишь грязный убийца, ничем не лучше тех, что живут среди людей! Как ты можешь так спокойно рассказывать об этом?!       — Могу, потому что жалеть себя у меня поводов больше, мерзавка! — ощетинился Догго, медленно поднявшись из-за стола. — Я думал, что дальше всё будет в порядке, и я буду наводить порядок на своём законном месте, защищать закон и карать преступников! А потом появился тот выскочка, Санс, которого Альфис пристроила ко мне стажёром. Этот несносный выродок лез со своими нравоучениями по любому поводу, визжал, что я много прохлаждаюсь и мало работаю! Визжал мне в лицо! Мне, капитану Гвардии! — его плечи затряслись от ярости. — Однажды я в лицо поклялся свернуть ему башку, потом напился, а на утро Альфис сама выволокла меня с порога, привела к стражникам и сказала, что я не имею права занимать такую должность и для неё нужен кто-то более достойный! Правильно, этот недоносок, который всю ночь плакался ей из-за меня. Я пытался объяснить в чём дело — она вышибла мне челюсть. С тех пор вся моя жизнь опять пошла псу под хвост! А ведь это вы... ты... — дыхнул он, нависая над Чарой. — ты убила моих родителей, ты бросила меня издыхать сюда, ты заперла в одной ловушке с такими отбросами! — молниеносным рывком он выдернул кортик из стола. — И не тебе меня винить!       Девочка едва успела отклониться, как свистящий удар пронёсся рядом в сантиметрах от горла. Опрокинув стул, она выскочила из-за стола, увернувшись от неминуемой гибели. Догго прыгнул на неё, замахиваясь с звериным оскалом, и Чара чудом успела парировать и этот удар — её кинжал со звоном отлетел в сторону, а стражник зашипел, отдёрнув рассечённое запястье. Но рана только раздразнила его злость, а без оружия у неё не было у шанса уцелеть. Чара лихорадочно обернулась по сторонам — стулья, столы, тусклый отблеск лезвия в каких-то десяти шагах, но слишком, слишком далеко! Упёршись спиной в барную стойку, она похолодела от страха — Догго неумолимо возвышался впереди, выступая вперёд из её собственной тени. Блещущие ядом глаза округлились в сумраке, челюсти раскрылись в яростном рыке и пёс змеиным броском метнулся на неё. Она схватила первое, что попалось под руку — медную лампу, стоявшую на столе, и отчаянным замахом впечатала её в череп Догго.       Огонь и стекло с дребезгом разлетелись перед лицом, увесистый удар вырвал из горла стражника скулящий вопль, прежде чем всё исчезло во мраке. Кромешная темнота схватила весь зал, окунув поле брани в непроглядную сумятицу. Где-то поблизости шипел и ругался Догго, вслепую нанося град ударов по всему, что попадалось ему под руку. Чара на ощупь отступала назад, с замиранием сердца слушая, как бьется посуда, трещат осколки под сапогами, грохочут стулья и мечется в темноте обезумевший от ненависти пёс. Противное верещание проносился над головой — это пауки пищали, как загнанные в ловушку мыши. Чьи-то лапы приземлились на плечо, девочка отпрянула в сторону, машинально стряхивая с себя незваного гостя и тут же что-то разбилось о стену за её спиной. Паук взвизгнул и незамедлительно спрыгнул в сторону, присоединяясь к своим сородичам.       Тем временем, Догго вслепую приближался. Тяжёлый подошвы гремели в темноте, спёртое дыхание вперемешку с дрожащим рычанием уже отчётливо доносилось до Чары, медленно отступающей вдоль стены. Эти смертельные прятки не могли длиться вечно, но девочка понятия не имела о том, где находится спасительная дверь — единственный шанс вырваться живой из ловушки. Ещё один стул с треском разлетелся совсем рядом, отскочивший обломок больно зацепил её за ногу. Она крепко зажала себе рот рукой, сквозь слёзы сдержав в груди болезненный крик. Пёс чертыхнулся, царапнул кортиком в темноте и вдруг стих, будто почуяв что-то.       — Мне надоело играть с тобой в прятки! — гаркнул он в темноте и неожиданно засмеялся. — Давай я облегчу участь нам обоим!       Короткий звук, похожий на удар по низкой струне, раздался следом и синеватый свет вспыхнул в десяти шагах от Чары. Лазурный клинок, объятый пульсирующим светом, бросил резкую тень на лицо Догго. Зелёные глаза теперь почернели, крепко сжатые зубы выпирали из-под губ, по которым ещё стекали блестящие подтёки крови, оставшиеся после удара. Он смотрел прямо на неё. Смотрел в упор, скалясь, как сумасшедший и синие бешено искры метались в черноте глаз, отскакивая от сияющего лезвия меча. Чара застыла, вжавшись спиной в стену, судорожный вдох застрял в зобу и даже сердце пропустило удар, всем естеством подчинившись лишь одному: не двигайся, не шевелись!       — Чувствуешь себя беззащитной? — с насмешкой протянул Догго и шагнул вперёд. — Я знаю, что где-то совсем рядом. Почему же ты молчишь? Куда подевалась никчёмная решительность, человек? Выйди ко мне, покажи, на что способен перед смертью! Ну же, не бойся, — дрожащим от смеха голосом хрипел он. — шевельнись, не прячься, умоляю. Я с удовольствием покажу Мальде твою голову напоследок!       Случайный вскрик сорвался с губ девочки, дрожь, всего лишь на секунду, пробежала по её телу, но и этого оказалось достаточно. Малейшее движение вырвало тело из темноты, яркий силуэт мелькнул в почерневших глазах Догго. Пёс взревел в то же мгновение и два прыжка бы прикончил девочку на месте, если бы его победный клич не разорвал чудовищный утробный рокот, раздавшийся из темноты. Что-то затрещало и заворочалось справа — Чара машинально повернулась на звук, но тщетно, — что бы ни порождало его, оно надёжно скрывалось в черноте. Увесистые шаги медленно прошествовали совсем рядом, словно несколько стражников отбивали в такт тяжёлую поступь своими коваными сапогами. Догго изумлённо вытянулся, резко обернулся и выставил сияющий меч перед собой, прицелившись в невидимого врага.       В холодном синем свете из темноты вырвалась пара круглых чёрных глаз, размером с чайные блюдца. Покрытые непроницаемой плёнкой, блестящие, как дёготь, они уставились на стражника стеклянный взглядом, не таящих ничего, кроме лазурного отблеска меча. Ещё четыре глаза, но намного меньше, выглядывали снизу, смотря куда вперёд, казалось, сквозь Догго, не представлявшего для них никакого интереса. Грубая серая шерсть топорщилась на угловатой голове чудовища, которое и издавало эти жуткие хрипящие, почти болезненные звуки. Но существо не двигалось, пожирая взглядом всё, что представало перед его глазами.       Пёс ошалело уставился на морду пришельца. Ему хватило нескольких секунд, чтобы наконец прийти в себя. Чара только успела увидеть, как он вскричал и резко замахнулся, намереваясь рассечь неведомой твари глаз, но тот оказался проворнее противника. Исполинская лапа, как заросший мхом ствол дерева, сшибла Догго с ног, а следом и вторая упёрлась в его спину, крепко придавливая к земле. Горящий меч упал на пол, возле своего хозяина, над которым навис огромный паук. Четыре лапы вонзились в обездвиженное тело пса, косматое брюхо застыло над ним и челюсти громко стучали в темноте. Чара вскрикнула — и монстр на секунду повернул к ней свою уродливую голову, что-то прорычал, а затем схватил пленника передними лапами и с страшным грохотом нырнул обратно в темноту.       Шум спустился куда-то под землю — она почувствовала, как пол задрожал под ногами и глухо промчались внизу тяжёлые шаги паука, сотрясая стены бара. Мгновение тишины прервал истошный вопль Догго и невнятное рычание чудовища. Крик был таким громким, что можно было подумать, будто это до сих пор происходит прямо здесь. Паук яростно копошился и шипел, ломая и разрывая стражника на куски. Челюсти вспарывали железные латы, дробили кости и рёбра, вырывали заживо целые куски. Догго в агонии метался в цепких лапах хищника, превозмогая невыносимую боль слабеющим криком, который затем сорвался захлёбывающиеся стоны, потонувшие в тихом хрипе и выразительном чавканье паука, громко доносившимся теперь из подвала.       Девочка медленно сползла по стене, бессильно опустившись на колени. Её трясло. Живая картина расцветала перед глазами в ещё тускнеющем свете меча, лежащего на полу. Когда свет погас, жуткая мысль впервые прозвучала в её голове: «Он умер!». Умер. Его разорвали, выпотрошили, сожрали заживо, только что, прямо сейчас! Ещё минуту назад он готовился убить её саму, а сейчас его нет. И воскреснуть он не сумеет.       — Вот тебе и другая сторона смерти. — с мрачной усмешкой бросила Ви. — Ничего, партнёр, привыкаешь только в первый раз, а дальше смотришь, как на данность.       — Почему... — Чара тяжело вздохнула, исступлённо слушая, как перемалывают в подвале останки Догго. — почему это так страшно? Ведь я же... я же ненавидела его, желала ему такого конца, а сейчас...       — Смерть не страшна, дорогая, страшны только мучения. — шепнула спутница. — Можно отнять и целую сотню жизней, уничтожить целый мир и не уподобится зверю, но заставь страдать хотя бы одного и ты уже никогда не очистишь свою душу. Не страшись смерти, дорогая, но будь милосердна в ней.       Лёгкие шаги послышались поблизости — Чара вздрогнула, когда в темноте чиркнула спичка и тускловатый огонёк свечи упал на её лицо. Держа серебряный канделябр над головой, Маффет стояла рядом с ней, взволнованная, с лихорадочным блеском в глазах и узкой царапиной на левой щеке.       — Ты в порядке, кусочек? — спросила она, наклонившись чуть ближе. — Он не успел тебя цапнуть?       Чара только отрицательно качнула головой. Маффет звонко и облегчённо рассмеялась.       — Вот и чудесно, а я так испугалась за тебя! — хозяйка любезно протянула ей руку, помогая подняться на ноги, а затем смахнула с плеча нескольких паучков, свалившихся с потолка. — Ты очень бледная, душенька, тебе нужно что-нибудь выпить. Идём, — она мягко взяла Чару под локоть и повела через разбитый зал. — всё теперь вверх дном, как видишь, шагай осторожней и не бойся. Догго нам уже не повредит, а вот Рольд... — в голосе паучихи резко повеяло холодком. — с ним мы сейчас поболтаем.       — К-кто это был? — спросила Чара, шагая с паучихой через тёмный зал.       — Голиаф, — с гордостью ответила Маффет, разглядывая сверкающие осколки бутылок и посуды на полу, — крупнейший из моих собратьев, последний мегалиант. Я нашла его ещё на Поверхности, тогда он был таким крошечным — не больше меня, просто малютка! — она не сдержала звонкий смешок. — Его семейство истребили люди, он единственный кто уцелел в той бойне. И это в те времена, когда мы ещё жили в мире и согласии... — паучиха искоса взглянула на девочку. — Никогда не понимала, чем же пауки так не угодили людям? Неужели, одна только неприглядность заслуживает смерти?       Чара мотнула головой, ничего не ответив. Её всё ещё подташнивало, обрывки мыслей сбивались в липкий и тяжёлый ком. Но Маффет не стала допытываться. Усмехнувшись, она приблизилась к одному из столов в темноте и рыжеватый отблеск пламени упал на перекошенное от страха лицо Рольда, вжавшегося в спинку дивана. Как только паучиха поставила свечу на стол, монстр тихо взвизгнул, повернулся в её сторону и шёпотом просипел:       — О, Г-господи, М-маффет, эт-то ты?       — Да, дорогуша, к твоему сожалению это снова я. — хозяйка подняла опрокинутый Догго стул и уселась напротив своего подопечного. — Не переживай, дорогуша, раз твоего приятеля уже доедает мои питомец, то для тебя в его желудке места пока не найдется.       — Я-я погорячился, Маффет, прости! — шёпотом взмолился хомяк, отбивая тихую дробь зубами. — Т-ты же знаешь, что я всегда помогал тебе, всегда был благодарен за всё! Мне нужно было просто подыграть ему и только! — он всплеснул руками и замотал головой. — Да, ты была права, он звонил мне и сказал, что разделается со мной, ранесёт на клочки весь наш бар, если я упущу человека из-под носа! И я не...       — Достаточно, Рольд, — мягко, но настойчиво оборвала его паучиха, взяв за дрожащее запястье. — тебе не нужно оправдываться перед мной. Но, знаешь, чтобы я поверила тебе чуточку больше, будь добр, выверни свои карманы.       Монстр вздрогнул и не шевельнулся. Чара сглотнула, прислушиваясь к нарастающему шороху со всех сторон. Из темноты, подползая поближе к свету, с потолка и по полу пробирались чёрные тени пауков. Спускаясь на серебряных нитях, они нависали над сгорбившимися плечами Рольда, забирались на стол, облепляли диван вокруг него, как голодная стая, только и ждущая единственного приказа, чтобы наброситься на добычу. Змеиный взгляд Маффет насквозь прожигал своего бывшего друга, отчего-то мешкающего исполнить её безобидную просьбу.       — В чём дело, Рольд? — ласково протянула паучиха, крепче стискивая его руку. — Почему у тебя так колотится сердце, бедняжка?       — Н-ничего, — выдавил он помертвевшую и сунул свободную руку в карман. — в-вот, здесь только горстка солидов и ничего особенного...       Он мельком протянул раскрытую ладонь на свет и хотел сразу спрятать обратно, как Маффет перехватила её и хищным взглядом уставилась на деньги, жарко вспыхнувшие золотом в огне. Паучиха склонила голову и лицо сморщилось от брезгливости и злости.       — Девяносто столичных солидов, да ещё и совсем новеньких. — ядовито процедила она, повертев одну из монет в пальцах. — Кажется, ими как раз платят жалованье гвардейцам, не так ли? Что же, дорогуша, ты прав, перед такой угрозой действительно трудно устоять...       Пауки разразились скользким шипением, ещё плотнее сжав живой «кокон» вокруг предателя. Рольд вырвал руку из хватки Маффет и прижал их к своей груди, пытаясь инстинктивно защититься от настоящей угрозы, которая нависала, окружала и сдавливала его своим смертоносным влечением со всех сторон.       — Знаешь, Рольд, мне очень обидно видеть такое, — поджав губы, ответила паучиха. — Я думала, мои старания ради тебя и моя дружба стоят всё же несколько дороже этой горстки монет.       — Маффет, п-прошу!.. — упавшим голосом взмолился хомяк. — Я не желал тебе зла, у нас с тобой общий враг и это люди! Пожалуйста, ты же не станешь... я же совсем н-ничего не вижу!       — Даже не смей, больше нет никаких «нас»! — холодно прошипела хозяйка. — У нас с тобой ничего общего, и я больше не желаю тебя знать! Но, знаешь, так и быть, я отпущу. Папирус переправит тебя в безопасное место, подальше отсюда, все дальнейшие распоряжения получишь уже от него. И запомни, что на моём пороге ты враг, которого я раздеру на части, если только ещё раз осмелишься заявиться сюда. Ты услышал меня, Рольд?       — Д-да, конечно! — закивал хомяк. — С-спасибо, Маффет, я никогда...       — Я знаю, — бросила паучиха и подняла взгляд к потолку. — Рамида, душенька, проводи этого бедолагу в гости к нашему другу. Только подсказывай помедленнее, боюсь, на первый раз он не расслышит.       Тегенария что-то проскрежетала и проворно вскочила на плечо Рольда. Хомяк, похоже, действительно понимал её шипение, поскольку медленно поднялся из-за стола, втягивая голову в плечи, и стал шаг за шагом пробираться в сторону выхода. Маффет поднялась, провожая его пристальным взглядом.       — Рольд, — вдруг осторожно окликнула она его. — постой. Я всё же хочу обнять на прощание старого друга и отпустить его навсегда.       Хомяк повернулся, страх сменился искренним удивлением на его лице. Но замешательство длилось недолго, паучиха подошла к нему, мягко положив руки на спину и плечи, она некоторое время разглядывала его смутившийся вид в тусклом свете, стоя спиной к Чаре. Девочка видела, как искрится её серебристый воротник, как медленно сжимаются тонкие пальцы на худых плечах монстра, и как сверкают пурпурным огнём глаза в его чёрных очках.       — Ты слишком печалишься, дорогуша, — шепнула она, — ну же, улыбнись.       Монстр удивлённо приоткрыл рот, как Маффет прильнула к его шеи и лицо монстра неожиданно исказилось болезненной судорогой. Упершись в плечи паучихи, он с силой попытался отбросить её от себя, но та стиснула его только ещё крепче в ответ. Чаре на секунду показалось, как хрустнули рёбра, но весь её взгляд был намертво прикован к лицу Рольда, всё сильнее и сильнее сжимаемого страшной болью. Тщетно пытаясь сказать что-то сквозь непрерывный и плещущий в горле хрип, он бился в намертво обхвативших его руках паучихи, слабо отмахиваясь от непонятной угрозы, что, казалось, вот-вот оборвёт его жизнь.       Только когда руки Рольда почти безвольно повисли вдоль тела, Маффет резко разомкнула объятия и обмякшее тело монстра рухнуло на пол. Там он ещё дёргался, пытаясь машинально царапая когтями горло, словно пытаясь разодрать его хоть для единственного глотка воздуха. Очки раскололись от удара, уже не закрывая ту уродливую рану на лице умирающего. Но ужаснулась больше не её — нет, самое худшее было то, что мучаясь от боли, задыхаясь буквально на глазах, он улыбался. Звериный оскал, сумасшедшая гримаса сверкала на его скорченном лице. Какая-то чудовищная сила сжимала его челюсти друг с другом, не позволяя разомкнуть их ни на миллиметр. Рольд умирал, но улыбался, и оттого его клокочущий стон, вырывающийся сквозь сцепившиеся зубы, до ужаса напоминал захлёбывающийся смех. Когда последние всполохи агонии сгинули в его душе, монстр скорчился, дёрнулся и повернул осклабившееся лицо к Чаре, так и замерев, словно восковая кукла.       Маффет взглянула на бездыханное тело монстра, а затем медленно отделилась от темноты и вернулась к свету. Тёмная кровь блеснула на её изогнутых в лёгкой насмешке губах, глаза как-то отрешённо блестели, пурпурная тень ещё дымилась в их чернеющей пустоте, как неукрощённая алчность. Взглянув на девочку, паучиха широко и безмолвно улыбнулась, обнажив острые клыки, а затем опустила руку в карман полушубка и вытащила из него оброненный Чарой кинжал. Немного покрутив его в руках, любуясь тем, как живо играет тусклое пламя на зеркальном лезвии, Маффет сжала рукоять и исподлобья взглянула на его хозяйку.       — Ты помнишь, кусочек, что я говорила тебе о людях и пауках? — дрогнувшим шёпотом спросила она.       Свет всколыхнулся, будто погаснув на миг — тень паука промелькнула над свечой. Где-то под землёй заворочалось и тихо завыло уже было притихшее чудовище.       — Помню. — тихо ответила девочка, переводя дрожащий взгляд с её лица на блестящий кончик лезвия. — Ты говорила... ты говорила, что люди их ненавидят.       — Жгут, давят, травят, как последних паразитов, — Маффет медленно обошла стол, остановившись в трёх шагах от неё. — не щадят тех, кто ничего им не сделал, не щадят даже малышей. Я знаю, сколько моей родни погибло от рук человека. Я знаю, как они умирали. Отрывать кому-то лапки — ваша детская забава, помучить кого-то маленького, слабого, но такого противного на вид. Ведь он не кричит, не стонет, только смешно дрыгает ногами, будто бы ему щекотно. Весело, не так ли? — паучиха смотрела на неё сверху вниз, почти пытая взглядом своих почерневших глаз. — Скажи мне, кусочек, ты же забавлялся таким?       — Н-нет, — помотала головой девочка. — я никогда и никого не мучала!       — Правда? — Маффет скрипуче засмеялась. — Может, не прихлопнула и ни одного паука за свою жизнь?       — Нет... — Чара вздрогнула, ответ был готов вырваться ещё раньше, чем она дослушала вопрос, но ложь заставила её осечься. — Нет, прихлопнула...       — Тогда скажи мне, — паучиха наклонилась чуть ближе, блестящие глаза пауков на её плечах жадно буравили девочку. — из-за чего? Потому что так случайно вышло или же ты просто...       — Да, я просто... просто ненавидела их. — опустив глаза, ответила Чара. — Ненавидела, потому что боялась...       Маффет сщурилась всеми пятью глазами, слизнув языком кровь со своих губ.       — Значит, тебе было очень весело на душе, когда такое гадкое создание больше не доставляло хлопот. Смерть — забавная штука для вас. Я могу это устроить. Прихлопнуть тебя, ведь для меня вы такие же паразиты, несущие нам лишь страдания и горе. Ты будешь улыбаться, пока мой яд парализует твоё тело так, что ты не сможешь сделать и вдоха. А потом ты умрёшь и будешь медленно сгорать изнутри, но эта улыбка... эта улыбка так и останется на лице. И не исчезнет до тех пор, пока моя голодная родня не обглодает твоё личико. — паучиха коснулась холодной рукой щеки девочки. — Ну как, кусочек, ты всё ещё боишься пауков?       Чара смотрела в её глаза, уже не замечая, как дрожат собственные плечи, как всё пересыхает и горит во рту, будто яд Маффет уже отравлял её кровь, пуская по жилам раскалённый металл. Сердце гулко стучало в повисшей тишине, казалось, что и пауки, окружившие её, подергивались в такт этому набату страха, как ритуальному бою барабанов. Ненависть и голод наполняли мириады сверкающих глаз, устремлённых из темноты в одну-единственную точку. Но больше всего они наполняли глаза Маффет, с жадностью, миллиметр за миллиметром изучающих лицо добычи. Чара знала, что могла позволить себе лишь одно — отбиваться, пока только будут силы. Пока ей только позволят. Секундное представление о том, как сотни пауков набросятся на неё, облепив со всех сторон, как зубы Маффет вонзятся в шею, вливая внутрь чистую смерть, заставила её вскрикнуть, машинально отскочив назад от лап паучихи.       — Но сильный враг может оказаться полезным союзником. — продолжила хозяйка, не шелохнувшись. — Таким необходимым козырем, особенно, когда игра вот-вот грозит провалится. Итак, кусочек, я не трону тебя, но взамен ты кое-что сделаешь. — она ухмыльнулась и протянула кинжал обратно Чаре. — Мои бар — последнее пристанище всех пауков и паучков в Подземелье, и для нас было бы страшным ударом, если бы с ним что-то случилось. Но Гриллби уже в который раз пытается выжить мой бизнес из города, чтобы загрести в свои руки и весь Сноудин. Если это случится, он не даст житься ни мне, ни моей родни, ни одному монстру в этом несчастном городе. Ты должна очень настойчиво поговорить с ним и упросить оставить меня и мою родню в покое. Если сумеешь всё устроить — я забуду обо всех обидах и не стану держать зла. Но если ты улизнёшь, кусочек, то поверь, не успеют ноги донести тебя до Столицы, как ты снова окажешься здесь, перед мной. И тогда, — паучиха покачала головой и взяла со стола горящую свечу. — впрочем, ты меня хорошенько услышала.       — Да, я... я поняла, — ответила Чара, на этот раз прямо взглянув в глаза Маффет. — но только у меня есть одно условие.       — Условие? — она рассмеялась. — Ладно, хорошо, кусочек, я тебя внимательно слушаю.       — Я обещаю, что не подведу, но вы должны спрятать Мальду, Ральфа и Дугласа, пока в городе не станет безопасно. Если Догго узнал о том, кто я ещё до порога, значит, он мог рассказать и кому-то ещё. И если в город явятся стражники — они арестуют именно их!       — Хм, разумно, душенька, — Маффет одобрительно кивнула. — за это не волнуйся, ни одна гвардейская ищейка не учует их, если только я сама не позволю!       Держа огонь перед собой, паучиха вернулась к телу Рольда, по-прежнему неподвижно лежавшее рядом с одним из опрокинутых столов. Рой пауков сбежался следом за ней, кишащей массой окружив мертвеца. Их предводительница опустилась на колени и с насмешкой взглянула в его застывшую улыбку, после чего обернулась к Чаре.       — А теперь лучше уходи, кусочек, — она окинула взглядом хоровод пауков вокруг себя. — тебе не нужно этого видеть.       Девочка судорожно вздохнула — ужас при виде столь странного обряда заставил её содрогнуться. Но страх взял своё. Отвернувшись подальше от пиршестве, она быстрым шагом проскочила через сумрак и хаос, рванула на себя тяжёлую дверь и шагнула навстречу морозному воздуху и долгожданному свету.       Отпущенное ей время приближалось к концу.