Закон сообщающихся сосудов

— Беспричудный. — Такой бесполезный и слабый, что ветром сносит. — Зачем ты вообще родился? Может, тебе стоит просто умереть? Изуку распахивает глаза и утыкается взглядом в потолок. Причуда — живая, своенравная, непокорная — посылает по телу волны дрожи, сверкает на покрывшейся мурашками коже зелёными всполохами, напоминает или, быть может, предостерегает: я всё ещё здесь. «Я внутри». Изуку — лишь сосуд. Изуку — пустышка, внезапно наполнившаяся силой до краёв: мощью такой неудержимой, что стенки «кувшина» протяжно скрипят и покрываются сетью трещин-шрамов. Один неудачный удар — и он взорвётся, разлетится на куски, распадётся на части в попытке удержать неудержимое, обуздать дикое, несвойственное ему — чужое. Изуку сжимает кулак — запястье отдаёт неприятным покалыванием: хочется расчесать кожу, залезть под сетку вен, добраться до суставов и тереть-тереть-тереть, пока электричество не вырвется наружу, не заполонит комнату, вязкое, лишая лёгкие кислорода — а его, Изуку, жизни. Иногда кажется, будто причуда неустанно что-то ищет: рыскает по углам, бесится между рёбрами, рвётся из глотки и даже дотягивается до корня языка, заставляя его неметь. «Один за всех» ищет и не находит: стучит в закрытую дверь грудной клетки, утыкается в потолок черепной коробки, с непонятной яростью скребётся изнутри глазных яблок — Изуку лихорадит, бросает из стороны в сторону, и он буквально лезет на стенку, мечется в бетонной тюрьме комнаты, отчаянно стараясь не разбудить соседей. В такие моменты Изуку тоже ищет: перед глазами плывут разноцветные образы, в уши лезут чужие голоса, кожу покалывает от невесомых несуществующих касаний. Изуку расхаживает из угла в угол, водит носом, словно породистая гончая, безмолвно скребёт стены и, не добравшись до желаемого, падает без сил на кровать, утыкается лицом в подушку и отключается от изнеможения. Мидория выдыхает, трёт пальцем веко — на секунду кажется, будто кожа морщится от жара — и переворачивается на другой бок, пытаясь выбросить глупости из головы. «Один за всех» с подозрительной покорностью затихает. У них еще есть несколько часов до рассвета, чтобы «доспать» своё.

***

— Идеальное орудие. — Ты превзойдёшь меня. Ты встанешь на верный путь! — Твоё рождение — чудо. Таких, как ты — единицы. Шото лениво прищуривается, кидает взгляд на часы, удовлетворённо дёргает уголком губ и тянет тёплое одеяло выше, накрываясь им с головой. В Юэй холодно: в учебных аудиториях, коридорах, тренировочных площадках и даже в общежитии прохлада так и норовит проскользнуть под ворот одежды, пустить мурашки по позвоночнику, заставить тело ёжиться и подрагивать. Возможно, сказывается отсутствие в непосредственной близости отца — с таким «обогревателем» по соседству никакой котацу не нужен, возможно — дело совсем в другом, в чём-то, что Шото не понимает или попросту отказывается понимать. Отказывается с той же решительностью, с коей отвергает любое обращение к огненной причуде. Пламя бы согрело его в считанные секунды. Да что там — смертельные всполохи сожрали бы всё общежитие в считанные секунды, оставляя после себя лишь рассыпающиеся в пальцах угли — это кости одноклассников, не успевших даже проснуться. Это кости его друзей? Шото хмурится, представляя Изуку — такого живого, добродушного и чуточку наивного Изуку — лежащего обугленным трупом на горе камней, когда-то гордо звавшихся «Юэй». Картинка перед глазами кажется до ужаса реальной, и Шото, вытянув правую руку из-под одеяла, позволяет инею покрыть кончики пальцев, пройтись по исчерченной линиями ладони и застыть мраморной перчаткой где-то у костяшек. Лёд такой родной, до боли привычный — удивительно, что Шото вообще способен мёрзнуть. Огонь же, напротив — чужой. Несвойственный. Чистейшая концентрация страха, застывшего в помутневших глазах. Пламя причуды способно согреть только оболочку: груду костей, несколько литров крови, ошмётки мяса, сухожилия, но цена использования стихии слишком неподъёмна: сначала она забирает у Шото лоскут здоровой кожи, после — мать. Суставы сводит приглушённой болью — будто старое несуществующее воспоминание о сотне переломов. Лёд снежинками соскальзывает с ногтей, осыпается на пол, просачивается сквозь покрытие, пытаясь пробраться ниже — дотянуться студёными лапами до чего-то, спрятанного недоступно глубоко. Тихий хруст причуды напоминает болезненный стон, едва прорывающийся сквозь ряд плотно сжатых зубов, и Шото обеспокоенно деактивирует силу, прячет руку под одеяло и закрывает глаза. Холодно.

***

Изуку знал: их бой — вопрос времени. Не тренировочный, где мотивацией служит лишь внутреннее стремление двигаться вперёд, развиваться, а реальный, где «стать сильнее» превращается в «стал сильнейшим», где сотни зрителей и пьедестал — свидетели триумфа, где каждый демонстрирует потенциал и с гордо поднятой головой заявляет о своих амбициях. Они не враги, но соперники, и их бой настоящий с одним лишь исключением — отсутствием необходимости калечить или убивать. Но кто-то всё равно должен пострадать. Изуку не любит причинять боль другим, а потому — ломает себя. Шото понимал: их бой — вопрос желания. Жажды, скользящей по костям колким инеем, нужды, тлеющей внутри, словно отжившие своё угли. Стремления превзойти, доказать что-то себе, что-то — ему, невероятному до кончиков зелёных кудрей, несгибаемому — до последней фаланги пальцев, хотя и та сдаётся со временем. Переломанному, перебитому, но всё так же кричащему, рвущемуся в бой. Шото, ослеплённый постоянной необходимостью сдерживаться, готов идти до конца — до победы. Он уважает соперника, а потому точечно просчитывает каждую атаку, не мешкая. Не выжидая. Изуку смотрит на руки — поникшие ветви, на пальцы — раздробленную плоть. Смотрит на Шото, дышащего загнанно, словно зверь перед последним прыжком, готового в любой момент броситься вновь в бой, покрытого ледяной коркой — изо рта вырываются клубы пара. Изуку медлит. Ждёт. Шото хочет закрыть глаза, чтобы не смотреть. — Ублюдок! — падает в тишину затихших трибун. В груди набатом звучит несогласие, и Шото доходит до того уровня отчаяния, когда хочется плюнуть на всё и полезть драться врукопашную. К чёрту причуды, к чёрту соревнование, к чёрту это всё! Изуку заслужил отрезвляющий в челюсть хотя бы за то, что сдерживается. У него нет на это причин. У него нет на это права. Шото не хочет видеть, не хочет слышать и точно — не хочется чувствовать: каждый перелом Изуку будто отдаётся тупой болью где-то внутри, там, докуда не добирается пристальный взгляд отца. Там, где он и сам едва ли частенько проходил мокрой тряпкой. Изуку остаётся на месте — Шото срывается вперёд. «Ты весь дрожишь, Тодороки-кун», — зависает в воздухе между попытками то ли ещё сильнее покалечить, то ли, наконец, спасти, закончив бой. Изуку усмехается — губы слабо кривятся, и Шото готов продать отца в рабство, лишь бы узнать, что у Мидории на уме. Что он находит такого весёлого в происходящем? В переломанных костях? В кусках льда, мелькающих то тут, то там? Что весёлого в том, что Шото дрожит? Пламя, кажется, впервые полностью покоряется — уступает, и Шото доволен — он действительно рад, что сила отца растворяется где-то в темноте, ненужная и абсолютно забытая. Чужая и чуждая. Он даже позволяет себе усмехнуться — делает это едва заметно, отгородившись от трибун чёлкой. Но Изуку замечает — ну конечно, он замечает, потому что Изуку, с его скрупулёзным отношением к деталям, не мог не заметить. Он замечает и наверняка складывает это в коробку «Сто двадцать бесполезных фактов о Тодороки Шото», чтобы заботливо перебирать перед сном вместе с остальными десятками коробок или, возможно, закинуть в дальний угол и навсегда забыть? Шото не знает, чего боится больше. Наверное, он всё-таки хочет, чтобы его помнили. Наверное. «Ты можешь стать тем, кем захочешь. Это твоя сила!», — отправная точка, с которой всё начинает стремительно меняться. Кровь закипает быстрее, чем Шото успевает заметить. Тело охватывает огнём раньше, чем он успевает предотвратить неизбежное. Пламя жадное: тянется ко всему, что в радиусе досягаемости, играет на костях, коже, дразнит лёд — тот в ответ впервые уступает: иней начинает таять, лёгкие — дышать легче. Неудержимая стихия отвоёвывает себе место под солнцем и смотрит на Мидорию — пялится разноцветными глазами, прищуривается, задумчиво обводя взглядом едва держащуюся на ногах фигуру, вкушает чужой образ сочно, голодно — так, как всегда мечтала. Так, как заслужила. Огонь ищет — и огонь находит. Позже Шото будет рассказывать, что тело двигалось само по себе, что оно само приняло стойку, расставило руки в стороны, будто готовое на откуп, а после воззвало к двум стихиям одновременно. Позже Шото будет переживать, сидеть за закрытыми дверями и сторожить, словно верный пёс, молчащие стены. Но сейчас Шото уверен, собран и спокоен. Перед глазами слепо, в голове — удивительно легко, и он позволяет пламени вести, позволяет льду подсказывать шаги, позволяет им обоим выплеснуться в воздух, вознестись, взорваться ослепительной вспышкой, пробить каменные стены и уничтожить, уничтожить, уничтожить. Шото позволяет, а огонь, дорвавшись до желаемого, гаснет. И отказывается возвращаться, даже когда Бакуго, кажется, вот-вот разорвёт его на кусочки.

***

Ночь — лучшее время, чтобы спуститься в общую комнату, спокойно выпить тёплого молока и слепо попялиться в телевизор. Ведомый бессонницей, Изуку заходит в гостиную и удивлённо осматривается. За окном — темнота, что вполне ожидаемо для практически трёх часов ночи. Под потолком — рой сияющих снежинок. Выверенно ровные, симметричные, красивые до одури — до боли в глазах. Идеальные, и лишь это выдаёт их искусственность. На диване — гора одеял, из-под которой сиротливо торчит бледная рука. Изуку застывает на месте, прирастает к полу прямо так — в своей нелепой пижаме со Всемогущим, пустой кружкой в руках и бардаком на голове. Со своим вечным беспокойством о ком-то, кого не знает, с вечной жаждой поиска и желаемым Эльдорадо под самым, чёрт побери, носом. Пока Изуку набирается сил — Шото слабеет, потому что всё в этой жизни подчинено гармонии и балансу. Сообщающиеся сосуды с одинаковым уровнем жидкости, кувшины, стремящиеся уравнять содержимое не по существу, но по справедливости. Изуку касается бледных полусогнутых пальцев — ледяные, практически окоченевшие, дотрагивается до запястья, слушая пульс — кровь, замерзающая в венах, медленно течёт под силой ослабевающего давления. Изуку откидывает одеяла в сторону — больше они не нужны. Кружка летит куда-то на пол. Шото Тодороки спит. Грудь тяжело поднимается и резко опускается, ресницы мелко подрагивают, а между бровей гуляет блудная морщинка. Холодный на ощупь, он мёрзнет — бывшая «огненной» рука отчаянно цепляется за подушку, и Изуку осторожно вытаскивает её краешек из напряжённых пальцев. Снежинки под потолком кружатся всё яростнее, живее; часть оседает на зелёных кудрях — Изуку, едва выпутавшись из переполняющих его эмоций, тянется ладонью к волосам, чтобы стряхнуть снег. Всю жизнь он славился внимательностью к деталям, но зачем ему чёртова гора тетрадок с записями, если в итоге он всё равно упускает самое важное? Кусочки паззла столько времени рассыпались под пальцами, чтобы, наконец, сложиться сейчас, и от внезапной догадки на языке остаётся горечь. От Шото Тодороки, скрючившегося на диване в общей гостиной, остаётся горечь. Изуку вспыхивает: по телу пробегают зелёные «молнии», лоб расчерчивает крестом — тем самым, что предназначался не ему. Украденное наследие. Каждый несёт свой крест? К чёрту. Изуку проиграл бой, но выиграл войну. Иногда, чтобы заполучить желаемое, нужно просто поддаться. И Изуку поддаётся: скидывает немое оцепенение, делает шаг к дивану и, поколебавшись, ложится, сгребая Шото в объятья. Прижимая к себе. Шото Тодороки, с рождения сильнейший, угасает. Изуку Мидория, беспричудный, наоборот — набирает силу. Теперь он в своём праве — праве победителя. Он осторожно переворачивает Шото на другой бок и, уткнувшись лбом в изгиб шеи, прижимается грудью к продрогшей спине. Тодороки не хрупкий и не тонкий, но в его руках он — настоящее сокровище, и Изуку дышит, дышит, дышит. Дышит, потому что не может не дышать. Дышит, потому что в какой-то момент лёгкие сводит от страха и внезапно проснувшейся в два часа ночи нежности — она переполняет его до краёв, залечивает трещины, зализывает раны. Она, нежность, сращивает кости, рассеивает туман в голове и заставляет сердце отчего-то биться слишком громко. Нежность становится естественной. Не нужно никаких больше мыслей, переживаний, разговоров: люби как дышишь. Дыши ради любви. Живи ради неё, а после — умри, если понадобится. Причуда, подгоняемая их близостью, мечется: то вспыхивает снопом зелёных искр, то окутывает тела мягким свечением, и Изуку закрывает глаза, позволяя ей нарезвиться вдоволь. Позволяет слиться, перетечь, охватить и согреть. Изуку даёт «Одному за всех» карт-бланш, крепче стискивает спящего Шото и улыбается, засыпая.

***

Когда Шото распахнёт глаза, он будет обескуражен мягкими кудрями, лезущими в лицо, грубыми ладонями, стискивающими рёбра, тяжёлым дыханием в спину и теплом, согревающим изнутри. Он осторожно выберется из объятий, одним лишь взглядом выгонит рано проснувшегося Минету из гостиной и, опомнившись, пропустит по телу ледяные-огненные волны. Пламя, пусть и неохотно, но подчинится. Слабое, но достаточное для терморегуляции. Когда, недолго после, Изуку, лениво прищурившись, усмехнётся — они обязательно поговорят. Нет, не в гостиной, куда начнут стекаться однокурсники, но в комнате, где свидетелями неловких пауз, краснеющих щёк и искренних объятий станут только бетонные стены и внезапно кажущийся таким высоким потолок. «Один за всех» никогда не сможет достичь предела.