История на двоих

Сев на поезд в Барселоне, я как раз к утру добрался до Мадрида. Дядя и матушка переживали больше моего и все уши прожужжали, как устроена жизнь в столице, будто это был мой первый раз там, когда на деле уже пошёл третий год. Дома у моря было хорошо, спокойно, и я даже смог нацарапать пару рассказов, но так хотелось скорее вернуться. Мир кишит событиями, какой прок валяться на песке? Вокзал Аточа, несмотря на ранний час, шумел и спешил. Солнце пробивалось сквозь стеклянные витражи и нещадно било в глаза — день обещал, как всегда, быть мучительным адским пеклом. До академии Аркараса шёл пешком, чемодан мешался и привлекал чужое внимание всю дорогу. И ладно бы в нём было что-то важное, так одну часть занимала одежда: второй сменный костюм для мовиды, а остальное — рукописи, книги и подарки преподавателям, которые собирала матушка лично. Думаю, их отдам Алисии, она будет довольна чрезмерно. Шпили и пики высокого готического здания заметить можно было издалека. Монклоа, Аргуэльес, 208813 — дошёл! Часы рядом указали крупными буквами: «Уже девять, Энрике! ТЫ ОПАЗДЫВАЕШЬ!», и я припустился бежать до самого хода в торжественный зал. Лучше от этого не стало, не помогло от слова совсем, лишь вспотел и запыхался. Можно сделать вид, что я и вправду спешил, а не засматривался на людей на улицах, витрины лавочек и новые скульптуры. На входе меня словил профэ Грасиано — молодой учитель истории искусств. — Энрике, снова? — И вам здравствуйте, — не сдержал я улыбку, и буквально сам себя сдал, — В этот раз почти успел! В следующем году вы меня и не увидите! Тот вскинул бровь и сложил руки на груди, всем своим видом говоря: «Не верю». Сегодня он приоделся по случаю торжества в бежевый костюм тройку, волосы зачесал набок и напомадил, а шляпу, новомодный хомбург, держал отчего-то в руках. — Идите уже, Аранда. Церемония вот-вот начнётся, и мне совсем не хочется выслушивать нравоучения о Вас в первый же день. — Тогда увидимся на salir de copas у Бенито. — А ну ш-ш-ш! — глаза его засияли искрами, будто опасными, но на деле игривыми. — Не дай бог Дон Риос услышит! Рассмеявшись, я едва не вприпрыжку пробежал в просторный зал. Здесь было около пятидесяти деревянных лавок, стоящих друг за другом в два ряда, как в церкви. В конце на небольшом возвышении стояла кафедра, откуда вещали преподаватели, директор и администрация. Все уже расселись и ждали начала церемонии, громко переговариваясь о своём лете и мировых новостях. Тихонько, как мышка, я прокрался на местечко в последнем ряду, его называли «Местом позора». Предназначено оно было для таких как я, вечно опаздывающих и мешающих «сакральным ритуалам». И вот створчатые двери распахнулись, впуская внутрь делегацию из восьми мужчин и одной женщины. Впереди всех шёл директор и сам основатель академии искусств — Мануэль Алькарас — улыбавшийся во весь рот. Он был ещё крепеньким мужчиной лет пятидесяти. Как истинный испанец, темноволосый и загорелый, всё в нём выдавало человека искусства: расшитый костюм с выглядывающей красной рубашкой вместо обязательного для торжеств фрака, новенькие двухцветные броги, только вошедшие в обиход, и совершенно небрежно накинутая на плечи директорская мантия. Все встали со своих мест и затихли. Вот всё и началось! Вслед за прошедшей делегацией, самые юные учащиеся вынесли знамёна академии и медленно направились к директорскому пьедесталу. На гербе красовалось несколько птиц — все разные, не было ни одной похожей по раскрасу. Никто точно не знал, почему именно птицы являлись символом нашей академии, что они значат или значили, но зато для каждого уважающего себя старшекурсника было священно придумать собственную легенду и рассказывать ее младшим. — Arte et labore. — Arte et labore, — ученики вторили словам директора. Это был девиз семьи Алькарас. Из года в год все просто повторяли его, не особо вдаваясь в смысл. «С мастерством и трудом». — Рад приветствовать вас, дамы и господа, наши дорогие учащиеся. Все мы собрались сегодня здесь по очень важному и знаменательному событию — началу учебного года. Ещё немного поговорив о регламенте, дисциплине и будущих мероприятиях, по типу выставок и концертов, директор спустился с пьедестала и дал слово другим. Почётные преподаватели говорили по паре напутствующих слов, двое из директории подводили итоги прошлого года и достижения нового. Закончилось всё с симфоническим оркестром. Буквально. Пели гимн написанный кем-то из личных учеников Дона Алькараса.

Фредерико Гарсиа Лорка «Осення песня»

Если надежда погаснет и начнется непониманье, то какой же факел на свете осветит земные блужданья? Если вымысел — синева, что станет с невинностью, с чудом? Что с сердцем, что с сердцем станет, если стрел у любви не будет? Если смерть — это только смерть, что станет с поэтом бездомным и с вещами, которые спят оттого, что никто их не вспомнит? О солнце, солнце надежд! Воды прозрачность и ясность! Сердца детей! Новолунье! Души камней безгласных! Сегодня чувствую в сердце неясную дрожь созвездий, сегодня все розы белы, как горе мое, как возмездье.

И после разодранных глоток и лопнувших перепонок всё закончилось. Толпа ринулась на выход, и я, подхваченный ей, вскоре оказался на улице. Нужно было нагрянуть в общежитие — уложить чемоданы, зайти к вечно деятельному Эрику и сдать рукописи на критику, подкупить Алисию подарками. Академия казалась небольшой лишь на первый взгляд. На деле же она занимала целый квартал и включала в себя восемь учебных корпусов, три общежития и к тому же несколько выставочных залов и оперных холлов, принимающих зрителей по выходным. Одним словом — огромная! И всё это царство дело рук Эмануэля Алькараса лично. Именно он тридцать лет назад решил воплотить мечту в реальность: создать такую школу, где вместо точных наук преподавалось бы искусство, куда мог поступить любой человек, доказавший свой талант. Но никто тогда его не поддержал, лишь посмеивались над такой, казалось бы, утопической идеей и приговаривали: « Какая юношеская наивность!». А сейчас Академия Алькарас самая известная в Испании и не только: поступающие приезжают со всех уголков мира. Заполучить здесь место значило войти в богемную элиту, заполучить золотой билет. Всего в академии значилось четыре факультета: musica, delineatio, theatrum, scriptum. В свою очередь каждый из них делился на направления. У musica: музыканты, певцы, композиторы; у delineatio: живописцы, архитекторы, скульпторы; у theatrum: драматурги, актёры, сценографы; у scriptum: поэты, прозаики, журналисты. И все они учились вместе и часто пересекались друг с другом, чтобы заиметь полезные знакомства. Принимали в основном всех в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет, хотя куда без исключений. Однако самое примечательное было то, что наравне с мужчинами здесь обучались и женщины, совсем без каких-либо ограничений. Смешно, что, будто назло закостенелым консерваторам, те показывали самые лучшие результаты и завидную целеустремлённость. Вот старики никак не могут смириться. Я учусь на писательском факультете, ступив на стезю прозаика с подачи дядя. Его связи помогли с поступлением, но взяли меня не за красивые глаза, к сожалению. Пришлось перекопать все шкафы дома и отдать на оценку старые рукописи, непонятно как пережившие вспышку усугубившегося творческого кризиса, когда единственным осознанным желанием было спалить всё al diablo. Так я и оказался здесь в шестнадцать лет, ничего не знающий о настоящей жизни и настоящем искусстве. Сегодняшний день был маленькой передышкой перед началом. Все общались, разбирали чемоданы, заселялись в комнаты, и я не стал исключением. Общежитий было три, одинаковых до малейшей чёрточки, до каждого кирпичика. Словно штампованные, то были здания из красного кирпича, с белыми деревянными рамами и чёрной кровлей. Первый этаж, особенно у входа, был увит плющом, пожелтевшим от заморозков, а на крыше, вторя ветру, поскрипывал на юго-запад флюгель с птицей. Старая комната встретила покрашенными в белый стенами, второй кроватью и двойным комплектом белья. А вот и новый соседушка, похоже. Эх, а я-то надеялся! Двадцатилетний Хорхе съехал в прошлом году — они с друзьями начали снимать квартиру совместно, — и на всё время я был предоставлен самому себе. Теперь же эта прекрасная пора кончилась… Забросив чемоданы, я не стал задерживаться и дожидаться соседа, а сразу поспешил к Эрику — верному другу, что как назло жил аж в соседнем общежитии. Эрик был приезжим из Чехии, не ставший после переворота сидеть на месте, а наоборот отправившийся искать приключения. Испания задержала его в тот момент, как он увидел работы Мариано Бенльюре, и только после узнал об академии и решил всенепременно стать частью безумцев, живущих искусством. — Дон Эрикито, вы, я вижу, и думать не думали меня встречать? Эрик развалился на кровати, успевший наполовину раздеться. Руки его мяли коричневый шарик из глины, а светлые глаза пытливо вглядывались в зеркало, к чему-то примеряясь. Соседа его — тихого и замкнутого композитора, как обычно не было. Уверен, тот разумно сбежал подальше отсюда. Стоило войти как, Эрик тут вскочил, просияв, и ринулся обнимать меня, так и держа грязные ладони над головой. — Энрике! Ты как раз вовремя, — отпрянув, он вгляделся в моё лицо с воодушевлением и приказал, — Раздевайся! — Ты ждал меня или моё тело, — наигранно обидчиво вторил я, ни капельки не удивлённый. Эрик был скульптором. Чертовски помешанным скульптором, который сильнее всего на свете ценил фактурность, которому всенепременно нужно было наглядное пособие, подопытный, чьё тело можно потрогать, измерить, исследовать. — Слышал, ты ездил в Нью-Йорк с Федерико? Как там? На деле много народа? Мне выделили стул, и я стал статуей Аполлоном в художественном кабинете. — Невероятно, ты себе даже не представляешь. Город кипит! Феде, кажется, все бары обошёл. Вот когда пойдем к Бенито, я вам столько расскажу. Они ведь… Перебирая то да сё, мы обсуждали прошедшее лето и последние новости. — В Америке такие протесты были, после казни Сакко и Ванцетти. И кто-то ещё верит в справедливый суд? Уверен они не были виновны, просто они же итальянцы, анархисты, рабочие… На кого же ещё повесить убийство? — Да, видел в газете. Если даже у нас вон люди выходили, оспаривали, хотя у самих такой беспредел повсеместно… Темы сменялись одна за другой и вот дошли до нашей любимой — слухи академии. — Ещё один пропал. Это уже закономерность, знаешь ли. — Директор и не чешется, будто так и надо. Все закрывают глаз. А это уже пятый ученик! Эрик перешёл на шёпот, словно за стеной могли подслушать. — Странно ведь, что все они состояли в обществе Чёрной Звезды. Но ничего особо выдающегося в них не было, так как приняли? Нас тогда выгнали! Потому я уверен, что там-то и твориться главное зло, там ключ к разгадке! Добраться бы только!.. — Сомневаюсь. Нам теперь даже в приёмную путь заказан. После того раза, они догадались, что мы взялись вынюхивать правду. Совсем незаметно пролетело время: утро, сиеста и вот уже вечер. Пора идти на salir de copas. — Вижу журнальчики, что я тебе советовала, пошли на пользу? — Нужно ведь соответствовать сеньорите. Алисия звонко рассмеялась, последний раз поправляя причёску и макияж. Прямого кроя серебристое платье невероятно ей шло, подчёркивая голубые глаза и оттеняя медовую кожу. Я и Эрик же приоделись как на праздник в привезённые твидовые костюмы. На двоих мы как следует разделили остатки одеколона. — Идёмте, чувствую, нас там только и ждут. В баре как всегда было людно. Студенты заполонили это место от и до, они проводили здесь вечера, ночи и утра, будто то был их родной дом. Наша троица прошла вглубь, то и дело втягиваемая в танцы, разговоры или игры на выпивку. В конце концов до центрального столика мы всё же добрались благополучно. За ним уже сидел и ждал нас сеньор Грасиано, на сегодня ставший просто Чанито — нашим весёлым компаньоном и незаменимым другом. — Даже здесь опаздываешь? — тот встретил меня протянутым бокалом вина и широкой плутовской улыбкой. — Не бойся, догоню. Стоило только присесть, как позади нас раздались громкие, разнёсшиеся на весь бар, подбадривающие крики. То были новенькие, конечно же. Сегодня их первая ночь, посвящение. — Кстати, хотел вас кое с кем познакомить, — Чано привстал и, указав ровно на бушующую толпу, отошёл. — Минутку.