Король латунных пуговиц.

Двадцатое января. Провинция при П*** губернии.       Холодно. В этом году зима выдалась неимоверно тяжелая, будто сама природа решила покончить с людьми раз и навсегда. Снег нещадно валил каждый день, и дворники, изнуренные непривычно низкой температурой и тяжким трудом, не успевали расчистить и тысячную даже самой мелкой улицы. Да и всей рабочей силы с днями становилось всё меньше, некоторые прямо на моих глазах замертво падали в колючие сугробы, до многих из них так и не доезжала повозка с такими же окоченевшими трупами, и гражданам приходилось самостоятельно оттаскивать бездыханные тела куда подальше от своих стремительно остывающих домов. Но я такой работой еще не занимался, попросту не хватало сил сдвинуться с места, где я располагался со своим товаром, и так приходилось расчищать себе хоть немного пространства, а до этого искать негласно присвоенный мне мощный неотесанный камень, где я раскладывал свои безделушки на продажу. Мороз морозом, а на торговую площадь люди все еще приходили, что не могло не радовать. Я и так жил впроголодь, не хватало еще чтобы и возможность заработка совсем исчезла, ведь от всех ранее испробованных ремесел я был отстранен хлесткими ударами жесткого веника, и впредь никуда меня не принимали. Конечно, нынче не было много желающих купить шнурки и менее половины фунта старого риса, но за день хоть кто-то жалостливо протягивал мне медную полушку, и то было уже лучше, чем абсолютное ничего.       Неумолимо быстро темнеет в январе, и то порождает внутри какой-то необъяснимый страх, будто именно в сизых потемках с тобой что-то мистическое да случится. С таким чувством я сидел каждый раз, как только начинало смеркаться, а иной прохожий и вовсе заставлял меня неловко дернутся. Пытаясь себя отвлечь хоть чем-то, я обратил внимание на оледеневшую прядь темных волос, что будто пиратская повязка закрыла мне правый глаз. Её было уже не убрать, а мой друг, Сашка, когда-то меня напугал словами, что целым лоскутом у меня застывшие волосы и отвалятся, стоит мне лишь попробовать их потревожить на таком морозе. Шура, кстати, пропал совсем: на рынок ко мне не заходил и в бесхозном трактире давно не ночевал. Может быть, уехал к югу, больно часто он о нем мне талдычил целых два месяца а я все не верил, что тот сможет хотя бы из города выехать. И так слащаво он мне пел, что в главном нашем городе, где ему удалось побывать до жестоких холодов, повстречал тех самых южан в качестве чьих-то дорогих гостей. Среди них Саша приметил кого-то крестьянской крови, «ну до того хорошенького», аж до боли в груди влюбился парень, правда, так и не описал мне увиденное им чудо, но твердо говорил, что поедет на Кубань, как только наберет достаточно денег и перестанет тратить их на почте. Из воспоминаний о друге меня выдернул звонкий щелчок перед носом, которому я страшно удивился: прежде моей витриной не был кто-то настолько заинтересован, а если я засыпал на посту, то меня просто обворовывали такие же как я оборванцы. Щелчок поглуше еще раз побеспокоил вечернюю тишь, и я наконец поднял глаза на назойливого проходимца. Удивительно, чего это со мной так церемонится моего возраста паренек, да еще и улыбку давит. Его льдисто-синие глаза странно заблестели, когда он добился моего внимания, меня это заставило фыркнуть и вскинуть брови, будто он окатил меня водой. — О, живой, слава Богу, — искренне обрадовался паренек, поправляя тряпичный капюшон, из-под которого выбилась мокрая, слипшаяся челка тепло-русого цвета. Он начал живо меня разглядывать, игнорируя товар, отчего я начал потихоньку раздражаться, ибо было в диковинку такое обращение. — Ты чего брать будешь? — сев поудобнее, я перевел взгляд на прилавок, которого, оказывается, под слоем снега почти что не видно было. Пришлось шустро расчистить все непослушной, озябшей рукой. — У меня вот, гляди, всякого барахла полно, и все почти за бесценок, — начал я свою извечную песню, уперев взгляд вниз, лишь бы сильнее не смутиться от вида простодушного мальчишеского лица. — Зачем же тогда торгуешь, раз за бесценок? — он с наигранным интересом принялся рассматривать пучок запачканных шнурков (местами неумело заштопанных), не убирая с лица доброй улыбки. — Ты же совсем синий, дуралей! Давай я у тебя все возьму, а ты домой побежишь? — я горько усмехнулся на слове «дом» и сказал незнакомцу, что мне всё равно идти толком некуда, а возможных ночлежках также невозможно согреться. — Будет тебе дом! Только возьми, — усмехнулся парень, бросая мне увесистый мешочек на заснеженный булыжник. Я с трудом стянул веревочку с мешка и заглянул внутрь, ожидая увидеть там камни или мелкие обрубки сосулек, но картина передо мной показалась мне сказочной и невозможной. Я не верил своим глазам, уже было решил, что это просто мой последний предсмертный сон, а передо мной ангел-хранитель в человеческом обличьи, что решил меня напоследок порадовать. В потемках коричневой ткани тускло поблескивали крупные пятирублевки, коих было не пересчитать, хотя бы из-за того, что больше, чем до десяти я считать и не умел. — Золото, — завороженно прошептал я, забыв закрыть рот на конце фразы. Я быстро посмотрел вперед, туда, где должен стоять юный добродетель, но от него не осталось и следов на потемневшем во мраке снегу. На месте остались только шнурки, рис и всё, что я не смог сегодня впарить какому-нибудь набожному прохожему. — Эй! Спасибо, слышишь?! Век тебя не забуду, добрый человек! — так я и сорвал голос, крича своему «миражу» в след. Я быстро сгреб все, что имел, в косо перешитую сумку, с которой вечно таскался, даже горсть снежинок в нее зачерпнул на радостях. С трудом проходя к дороге старой площади, я смотрел на вечно хмурое небо, будто оттуда мне кто-то да улыбнется, раздвинув свинцовые тучи, или, может быть, со слезной гордостью посмотрят родители. Я хотел верещать от радости, и уже окрестил себя умалишенным, когда из горла шумно вырвался порыв смеха. Хлопал иногда по своему уже нескромному багажу, проверяя, на месте ли мое внезапное счастье. Монетный звон сейчас был страсть как опасен для моего внезапно пополнившегося кошелька, но трясущиеся руки все не могли поверить ликующему разуму. Хотелось найти Сашку, срочно, щедро отсыпать ему золотых на оставшуюся дорогу и поцеловать на прощанье в лоб, но я и понятия не имел, откуда он начал свой путь, так что догнать его мне было не по силам. Надеюсь, там, где он окажется, Балу почувствует себя горячо любимым и до неприличного радостным. Жаль конечно, что мы с ним даже «до свидания» сказать друг другу не успели, но он мне от этого не перестал быть сердечным другом, и ругать его было толком не за что. Я оглядел узенькую улицу, к которой сумел через пот и боль добраться, и совершенно случайно заметил за крышами бледных домов-гусениц купол с небольшим крестом. Сразу вспомнилась мама; она была всем сердцем верующей, в отличие от меня: денно и нощно молилась, прерываясь на хозяйство. Мама не переставала читать божьи стихи, когда оказалась в кольце пламени, я слышал её голос, когда сосед выносил меня из горящей хаты. Сосед потом еще за Лешкой побежал, но никто из них так и не вернулся назад. Я таил обжигающую обиду на то, что никакой небесный покровитель не смог уберечь моей семьи, и всякую церквушку обходил за три версты. Но сейчас захотелось подышать ладаном, перевести заметавшийся внутри дух и с отчаянной надеждой поставить у икон несколько свечек, а может и купить какую-нибудь крохотную черную книжечку с крестом, пусть хоть в кармане полежит. Интересно, сколько сейчас просят в лавках за молитвослов?       По дороге к храму за мной увязалась одноглазая и хромая собака, явно ничейная. Дворняга ластилась о мой плешивый тулуп, пыталась лизнуть за руку, которую я со смехом одергивал — мокро и неприятно будет. Псина мне до боли хорошей и трогательной показалась, и я ее не отгонял от себя, позволил стать мне новым знакомым, а когда та обнажила розовый рот с частично отсутствующими зубами, я вообще влюбился в это потрепанное жизнью создание. Пока я подбирал своей, как оказалась, подружке звучную и редкую кличку, меня кто-то перехватил за локоть на углу под звонкий собачий скулеж. Резкое движение выбило из моих легких воздух, который мне вскоре и вовсе перекрыли ударом колена в грудь. Первым делом я критично рассмотрел чужой сапог, что с силой прижал меня к земле, в таких у нас редко кто расхаживал, только какие-нибудь успешные купцы да крайне редкие в этом местечке губернаторы. Не может же меня так задержать какой-нибудь скот высших чинов. А обладатель шикарной обувки к моему удивлению был не самой типичной внешности: из-под меховой шапки глядели темные раскосые глаза, заметными порами были покрыты смуглые щеки, нос был формы чудной и неправильной, в презрении растянулись пухлые губы. — Бурят что ли, — прохрипел я, изучая внешность напавшего, но тот молниеносно приставил ко мне холодное лезвие, попутно отбиваясь прежде занятой ногой от брешущей собаки. Какой-то горе-преступник, даже шапку с головы сбил, пока руками махал, и казался он мне от чего-то до смешного безобидным, хоть за сумку свою я сейчас переживал до мелкой дрожи. — Послушай, я же бродяга обычный, чего тебе с меня брать, а? — заикаясь, пролепетал я и попытался отодвинуть от кадыка лезвие, криво улыбнувшись. — Это за бурята, считай, — к моему удивлению, смуглый спрятал оружие в кожаные ножны. Слова свои он прошипел, причем как-то монотонно и бездушно, что меня от части припугнуло. — Со мной идти велено, понял? — да, уроки русского у него не возьмешь, но сам звук был без акцента, будто готовил годами свои фразы и только ими и разговаривал. — Смотри, помалкивай потом об этом, — он вдавил уже покусанный каблук мне в грудь и тут же его убрал. — Да валяй, чего сразу пихаться-то так! Куда идем хоть…? — я суетливо стал отряхивать и без того не самый чистых тулуп и после схватил за загривок притихшую собаку. Также меня и схватил «бурят», волоча по заснеженной дороге. Какой-то грубый казак ведет меня невесть куда, в «кармане» кучи упавшего с небес золота, а рядом семенит будто ручная собака — ну и дела. На вопрос черноглазый мне так и не ответил, лишь зловеще поглядел на футляр с оружием.       На середине дороги, кажется, сам разбойник устал меня тащить по гигантским сугробам, и просто плелся позади, только бы я не подумал дать деру. Собака буквально плыла, и видно было, что двигается она из последних сил. Придется ее вот-вот нести на себе, а то так и издохнет, бедняга. Во что сама себя впутала, вот же дура последняя! А на улице слышался только скрип снега под собственными ногами, хотелось как-то разговорить смуглолицего парня, хоть порасспрашивать о том, куда держим путь, но на любую попытку беседы он лишь бубнил себе под нос, отвешивая мне щедрого пинка твердым мыском дорогой обувки. Вдруг, где-то в саженях двадцати от нас показались две сгорбившиеся мужские фигуры, и обе повернуты были лицами к нам, рисованно высматривали кого-то нужного. Тут одна них, из облаченная в капюшон с меховой каймой, кинулась к нам, с трудом переваливаясь через белые холмики и при этом звонко смеясь. Этот голос что-то во мне перевернул, но я успел только подумать о том, как в нем перекликаются беззаботное детство и глубина тембра. Когда расстояние сошло на нет, спрятанные в алые рукавицы ладони жадно вцепились в мои плечи, мотая меня взад-вперед. Я в непонятках смотрел в никуда, будто покидая этот мир на время, однако от пелены на глазах меня спасло выглянувшее из-под обледенелого меха чужой одежды знакомое лицо. — Привели! И правда привели! — кричал во все горло тот самый ясноглазый парень, что подал мне крупную милостыню не так давно. Щеки у него горели ярче глаз, и выглядел он в разы реальнее и менее фантомно, а когда я почувствовал его сильное прикосновение, то до конца принял мысль, что он живее всех живых. — Не смог я тебя на произвол судьбы так оставить! — юноша все кричал мне эти слова в лицо, а я не мог понять, почему он все это несет, весь этот бред и не имел места быть. — Голову отморозил что ли! Ты меня, может, путаешь с кем-то? — пытался я звучать твердо, но вот зуб на зуб уже не попадал. Не ясно, чего этому падшему ангелочку от меня нужно, денег пожалел своих или еще чего? — Я тебе потом всё-всё расскажу, чего пожелаешь, — смеялся парень и заглянул за мое плечо, тут же посерьезнев. — Моро! Моро, чего встал, с тебя тряпье, не видишь, сейчас в упадет человек от холода! — При своих не Моро, — выдохнул тот самый казак с хорошими сапогами, и привел меня к одной неуютной мысли о том, что мой спаситель — важное лицо в каком-то нечистом деле. Тем временем Моро смирно скинул с себя теплый верх и шапку, оставшись лишь в рубахе и жилете. Вещи смуглого быстро оказались на мне, а их хозяин изо всех сил побежал к оставшемуся в дали силуэту, который так и не сдвинулся с места, перед этим крикнув. — Я его с собакой брал, Князь, собаку подберите! Я смотрел смуглому юноше вслед, чувствуя как от его одежек стало значительно теплее, а стоящий рядом со мной голубоглазый молча положил мне руку на спину и повел вперед. Любой другой точно бы кинулся прочь, но я послушно шел рядом, решив, что любому приключению я буду несказанно рад, даже если оно горестно для меня кончится, никак не думаю, что я смогу потерять что-то очень значимое, монеты-то они не тронули, а моя жизнь и гроша ломанного не стоит. И зря я так думал.