Ходящий тенью среди творцов незрячих

Я выхожу на стражу – ночь за ночью, Не из геройства, и не ради хвастовства, Я выхожу на стражу, чтобы ночь отсрочить, И разделить с луною танец волшебства. Я выхожу на стражу – недобитый, сонный, Без блеска шпор, без флагов, без литавр, И песней тьму гоню, не оскверняя стоном Давно опавший мирт, давно увявший лавр. Я выхожу на стражу, и мой меч искрится, Всё так же остр, хоть и изрядно бит. Пока я жив – пусть враг меня боится, Пока дышу – мой город устоит. en.merkar

Приближение этой души я начинаю чувствовать за семь дней до того, как он появляется в Маникарнике. Такая сила редко встречается среди людей. Я уже почти забыл, сколько веков не ощущал подобного. Возможно, вообще никогда? Не могу игнорировать его появление, ведь даже мне неведомо, что он задумал, а выяснить намерения этого человека непременно надо! Выхожу из укрытия и сажусь рядом, поняв без слов, что это — именно он. Мужчина светится изнутри. Сияет так, что глазам больно. Его аура похожа на мощный взрыв, состоящий из мириад водяных брызг, и этот взрыв длится и длится, не прекращаясь. Впервые вижу, чтобы из смертного тела изливалась такая необыкновенная сила. Интересно, как давно он получил эту мощь? Худощавый незнакомец с рыжими волосами, с очень бледной кожей и пронзительными бледно-зелёными глазами бесстрастно смотрит на воды Ганги. Моего присутствия будто не видит. Сижу рядом, не шевелясь, и он тоже. Просто глядит на реку. — Боишься? — раздаётся вдруг его голос — размеренный, ничем не примечательный. Но даже интонации наполнены невероятной силой, хоть он и пытается сойти за обычного туриста. С заурядной внешностью и голосом он ходит среди людей, и никто не распознаёт его суть. — Кто ты? — спрашиваю напрямую, ибо сквозь его нынешний облик проступает другой, древний, и в том втором облике ощущается царское величие. Он стар. Он намного старше, хоть и выглядит всего лишь сорокапятилетним. Нечто мелькает перед моим внутренним взором, будто быстрокрылая птица, и я удивлённо вскрикиваю, наконец, узнав его прежнее воплощение: — Царь Урука, сын Мескиаггашера? Он молчаливо кивает, и этого уже достаточно. Выходит, я угадал. Великий шумерский царь, живший много столетий назад, сохранивший память о сотнях или даже тысячах воплощений! Мне до него далеко. Я всего лишь страж границы, видящий мир на пару шагов дальше остальных, а мой гость путешествовал так далеко, как я и представить не могу! Впору у него учиться, и я почтительным жестом складываю руки возле груди. Он с мягкой улыбкой возлагает свою узкую ладонь на мою голову. Ощущение того, что меня омывает струями мощного водопада, ударившими в лицо, не проходит. Я чувствую невероятную свежесть. В меня вливается столько сил от одного его присутствия, что, кажется, я сейчас руками смогу двигать куски этой вселенной, перемещая их, будто кирпичики или детские кубики. — Я не прогоняю тебя, — спокойно говорит он. — Ты находишься там, где должен. Таких, как ты, я не трогаю. И переход не закрою. Без него Маникарника перестанет быть опорной точкой здешнего мироздания. Впрочем, мне ли тебе объяснять? Рядом — никого. Три чёрные собаки, глухо урча, терзают чью-то мёртвую плоть, огрызаясь друг на друга и пытаясь урвать кусок покрупнее. Позади пылают костры, но ни тем, кто сгорает, ни тем, кто плачет над умершими, нет до нас дела. — Зачем ты пришёл? — спрашиваю, стараясь унять благоговейную дрожь в теле. Величие незнакомца настолько очевидно, что мне удивительно, как другие ничего не чувствуют. Неужели, и правда, слепы? Никто не оглядывается, не всматривается в него, пытаясь понять, почему к этому мужчине тянет. А ведь к источнику силы и должно тянуть, это в природе наших душ! Век незрячих — трагедия вселенной. — У этого мира осталось мало времени. И выбор непрост. В зависимости от того, как поведут себя люди, будущее изменится в сторону свободы или разрушения. Сейчас наступил тот самый момент. Поворотная точка. Я пришёл, чтобы помочь людям принять решение, превратив точку в рычаг. Я пробуждаю спящие души, касаясь их незримо. Я намереваюсь развернуть мир в сторону созидания. Впрочем, и в разрушении нет ничего дурного. Это закон. Возможно, миру пора на покой? Вселенная так или иначе не исчезнет. Беззвучно вздыхаю. Сам знаю это с некоторых пор, но не желаю говорить вслух. Да и не с кем. — Печально видеть падший рай, где боги стали жертвами, а их вчерашние слуги взбунтовались и превратились из послушных помощников в опасных хищников, измыслив для бывших хозяев фальшивые религии и искусственных управителей, чтобы истинные творцы, пребывая в плену собственных заблуждений, ждали спасения, которое не придёт, — он помолчал. — Горькая ирония: этот мир могут спасти только сами люди, но они верят в кого угодно, кроме себя. Я пришёл напомнить им, кто они. Пришёл сказать, чтобы перестали считать себя жертвами, жить в постоянном страхе или с бесполезной надеждой на перемены к лучшему в некоем «светлом будущем», принесëнном на блюдечке чужими руками. Такие мысли и бесплодные надежды отнимают внутренний стержень и распыляют силу. А для тех, у кого нет внутреннего стержня, нет единой души, а вместо неё — множество мелких душонок, смерть отнимет всё. Я пытался объяснить, чтобы люди прекратили тратить жизни впустую, убивая силы на то, что не стоит того, ведь ценна только искренняя любовь и стремление творить. Я говорил им: «Не слушайте никого. Нет единственно правильного пути, который укажет некий мудрый гуру. Ваша собственная, самая обычная жизнь и есть путь. И каждый из таких путей — верный, потому что снаружи нет рамок, нет полицейского с дубиной. Там бесконечная свобода. Ваша задача — реализовать один из вариантов этой свободы, вдохнув в потенциальное существование истинную жизнь. При этом надо суметь не поддаться на чьи-то хитрости, осознать чужие ловушки и собственную тьму, укрепить волю, становясь всё более не послушными куклами, а самими собой». Но люди не слышат или неверно понимают. Они сворачивают куда угодно под влиянием других, но не идут вперёд, полагаясь на своё сердце. Спросишь, есть ли у меня и другая цель? Да. Я сейчас проверяю, все ли переходы между мирами достаточно охраняются. Ты здесь, и я за это место спокоен. Значит, эту дыру в ткани мира уничтожать не надо. Она необходима. Теперь я отправлюсь дальше. Ещё пять мест проверить осталось, а потом вернусь к себе, чтобы закончить жизнь на родной земле. Одно мне любопытно… Скажи, как давно ты стал проводником? Люди-проводники — редкость. Обычно альвы хранят переходы. — Забыл, — отвечаю честно. — Это случилось давно. — Маникарника призвала тебя, — загадочно поясняет он. — Бывает. Но скоро всё изменится. Тебе следует приготовиться. Очередная страница истории перевёрнута. Мир станет иным. — А как устроен единый мир, расположенный за гранью всех прочих? — спрашиваю и чувствую: я лукавлю. Ведь мне известен ответ. Либо мне только кажется, что я осведомлён? Бледно-зелёные глаза насмешливо прищуриваются. — Ты действительно думаешь, будто он как-то устроен? Только не говори, что и тебя одурачили хищники! Я молчу, а он спокойно добавляет. — Люди когда-то знали, что вокруг — неструктурированный хаос, но из него живые души вольны выбирать что угодно и строить себе миры. Всё, что ты можешь себе представить, существует. И то, чего ты не можешь представить, существует тоже. У людей всегда была полная свобода творить себя, миры, других существ. Никаких ограничений. Первая точка порядка в хаосе несбывшихся вероятностей — атма. Первая и единственная. Именно вокруг атмы, самозародившейся из хаоса, начинает кристаллизоваться структура создаваемого ею мира. Но если введённая в заблуждение атма поверит, что она беспомощна, являясь лишь жертвой некоего безжалостного бога, обрекшего её на муки, и это сбудется. Свобода абсолютна! Так и станет, как она думает, ведь атма сама творит свою реальность, даже не зная об этом. Задумайся, кому выгодно, чтобы миллиарды свободных творцов, считая себя жертвами «мстительных богов», верили в свою беспомощность и продолжали поддерживать жестокие миры, даже не зная о том, что собственными руками длят свою муку? Людям говорят про грехи или чьи-то лилы, но не говорят главного: жизненно важно собрать в единую волю, в единое намерение растёкшиеся ручейки многочисленных мелких желаний, распыляющие силу душ, а потом с помощью этой воли выстроить своё намерение и сделать мир таким, каким они его желают видеть. Идеальный мир пал, когда кто-то из хищников шепнул нескольким невинным душам, что вечная благость — скучна. И как только души поверили, что счастье скучно, а страдания — интересны, они создали сами этот жестокий мир. Сюда теперь попадают новорождённые души, ничего не знающие о себе, и, увы, начинают жизнь во лжи… Хитростью творцов вынудили своими же руками разрушить миры, полные любви, превратив их в теневые, полные взаимного потребления. Весело ли им теперь, когда древо мироздания перевернулось? Они победили скуку? Я не знал, что ответить. — Люди обладают силой исправить разрушенное ими. В любой момент. И благоприятное время настало. Ты — проводник, но ты же и творец, держатель, разрушитель, как прочие. Ответь на вопрос: зачем вас всех намеренно разобщают, заставляя воевать друг с другом? — Возможно, чтобы, собравшись и выразив свою волю, мы не повернули всё вспять, исправив свою ошибку? — Да. И это не метафора, а правда. Смотрю на него и понимаю, что напрасно думал на протяжении веков, будто знаю всё. — Никто всего не знает, я в том числе, — откликается он на мои мысли, тихо посмеиваясь. — Только не кланяйся! — предостерегает поспешно, заметив, что я собираюсь склониться к его стопам. — Я наелся поклонением в прошлой жизни, потому в этом воплощении выбрал судьбу «лица в толпе». Хожу среди людей, как тень. Немногие видят меня в истинном свете, а я вижу всех. Но меня печалит мир, где не имеющие атмы сущности управляют теми, у кого она есть. Где всё перевёрнуто, где вчерашние властители стали рабами, а рабы — бесчеловечными хозяевами. Те, кто правит сейчас, лишены атмы. И любви лишены. — Что есть настоящая любовь? — вопрошаю, на миг разуверившись в собственных, как мне казалось, безупречных знаниях. Он улыбается. — Если двое, находясь вместе, чувствуют себя свободнее, чем порознь, это любовь. И неважно, в каких телах находятся те души — в женском и мужском, в двух мужских или в двух женских. Важна лишь их свобода. Жаль, что свободы здесь осталось слишком мало, а потому мало и любви. Не хочу тебя расстраивать, но этот мир давно похож на гнилое яблоко, упавшее на землю, где его торопливо доедают черви. И в последнее время эти черви ускорили процесс поедания, словно чуют неотвратимый финал. Сделают ли творцы этого мира хоть что-то разумное, прежде чем плод будет сожран? Слёзы текут по моим щекам. Я и не помню, сколько столетий назад плакал. Серебряная табличка с незнакомыми символами опускается в мои ладони. — Оставайся проводником и учи других, пока чувствуешь себя на пути и знаешь в глубине себя, что призван для этого. Но покинь Маникарнику, как только поймёшь, что твоя задача исполнена. Никто тебе ничего не скажет. Только ты сам узнаешь, когда придёт время. Обещай мне. — Обещаю. Он развернулся и стал удаляться, обходя горящие костры. Мне казалось: он не идёт, а скользит над землёй. Когда он скрылся из виду, я понял, что так и не спросил, как звучит его нынешнее имя… 26.06.2021г.