Пока ты спал

Зубная паста как мыло - даже после тщательного полоскания пузырится во рту, оставляя неприятный привкус на языке. Щётку уже пора бы сменить - запись в ежедневник, квадратик рядом, число в правом верхнем углу. 27 ноября. Аномальный конец осени, на улице гололёд, отец матерится что есть сил - нужно ехать на работу, а резина без шипов. Растворимый кофе горький и ничуть не бодрит, приходится снова полоскать рот и разжевывать мятную пластинку резинки. Можно считать, контрольная по физике написана не зря - одноклассники, не готовящиеся к тестированиям и предпочитающие списывать у "умных класса сего" бывают иногда весьма щедры на возмещение морального вреда. Тот же Крайнов жуёт жвачку целыми днями, а когда учителя начинают возмущаться, тотчас глотает и широко раскрывает рот, готовый доказать свою невиновность чем угодно. Кроме вскрытия, конечно. Естественно, у него в кармане постоянно валяются две-три пачки этого чуда химпромышленности. Так что долги Макс отдаёт оброком в виде этой гадости. И одна такая завалялась в кармане форменного пиджака - не удивительно. Утро никогда не проходит суетливо. Подъём в шесть, умыться, почистить зубы, чашка кофе, прополоскать рот. Именно в этом порядке. Сумка собрана с вечера, брюки отглажены, ключи всегда в одном и том же месте. Отец уезжает на работу без двадцати семь, после, в семь тридцать, ухожу я, и последней дом покидает мать. Жизнь по расписанию, когда все вещи на своих местах и мысли тоже разложены по полочкам, не так плоха, как может показаться. Я называю себя хорошо информированным реалистом. Жизнь не делится на чёрное и белое, на зло и добро. У всего сущего есть оттенки. Серые. А у меня нет никакого желания браться за кисть и раскрашивать бетонные стены в цвета радуги. Прежде всего, такое поведение называют девиантным. Отклоняющимся от нормы. А я нормальный, крепкий среднячок. Среднее - это просто. Это когда ты гений, твой сосед снизу идиот, а в среднем вы двое - обычные люди. Миром правит политика уравнительства. И этой политике плевать, будь ты хоть семи пядей во лбу. В школу для одарённых всё равно будет ходить сосед снизу. Да-да, тот самый, что "в среднем" портит тебе всю статистику. Почему? Да потому что у него есть деньги и знакомые. А ты и дальше продолжай надеяться на лучшее и ждать часа икс, когда выдастся шанс проявить себя перед толпой. Толпа. Что такое толпа? Щелкаю пальцами, пытаясь удержать проскользнувшую в голове мысль. Толпа - это... Бессмыслица какая-то. Даже существительное синонимичное не подобрать, мозг буксует на месте, словно машина, не вписавшаяся в снежную колею. – Это просто какой-то закон подлости! - довольно цензурно, впрочем, возмущается отец, вместо пожелания утра спешно кивая. Он уже одет и допивает свой кофе с молоком. Сахара там нет - извращение. Я кладу в свой бокал половину сахарницы, особенно когда настроение с самого утра ни к черту. Сейчас нет сил вспомнить одно простое определение. Четыре ложки было бы достаточно. Глюкоза и сахароза хороши в любом агрегатном состоянии - но лучше, когда их просто много. – Придётся ехать на маршрутке, - не дождавшись никакой реакции на свои стенания, отец семейства быстрым шагом преодолевает расстояние от кухни до коридора и накидывает на плечи куртку. – Девчонки, до вечера, - кричит с порога перед тем, как захлопнуть за собой дверь. Злиться на его "девчонки" нет сил. Я устал на него злиться. Не в первый же раз, ей-Богу.

***

Крайнов догоняет на пешеходке, как всегда налетая со спины и натягивая мне на голову капюшон. Водитель, поворачивающий на главную, выражает недовольство пронзительным гудком. Морщусь от резкого звука - утром любой шум долбит по вискам адской кувалдой, ещё и атмосферное давление явно скакнуло миллиметров на двадцать. Чёртовы матушкины гены. Я ходячий метеоцентр. Вечерами мучаюсь от мигрени, а родители только диву даются на утро - и правда. Не мудрено, что за 17 лет я так хорошо научился определять погоду по собственному состоянию. – В... себе засунь свой гудок, придурок! - орёт Макс прямо над моим ухом, показывая водителю средний палец. Я морщусь повторно. Нет бы промолчать, но куда уж тут. Крайнов сам собой доволен не будет, если не поскандалит с кем-нибудь хотя бы раз в день. Это ж сколько энергии нерастраченной у человека. Его бы энтузиазм, да в нужное русло... – Гарри, у нас сегодня контра по физике, - переход оказывается позади, но Макс продолжает виснуть на моём плече тяжёлым грузом. Прозвище Гарри я получил благодаря поттерским очкам, которые начал (и закончил) носить два года назад. Футляр с разбитыми стёклами уже давно пылился на полке, а вот кличка из всеобщего употребления уходить не торопилась. Я подозревал, что теперь она прилипнет ко мне до конца жизни. – Спасибо, что напомнил, иначе я точно забыл бы. Я прагматик. Если от человека нет толка, то этот человек мне не интересен. Макс красавец, спортсмен и почти порядочная комсомолка, но для меня он бесполезен. Этот парень из того распространенного типа людей, что недолго помнят добро. Ему хоть жизнь спаси, а потом откажи сотку занять до понедельника - и он начнёт тебя ненавидеть. Макс на самом деле редкостное дерьмо. Не хуже, чем я, просто придурок. Вырос такой, так воспитали. Слышал я однажды, как его мамаша орала на вахтершу на первом этаже школы, когда её вызвали на "поговорить за успеваемость сына". Почему орала? Потому что дура. А от апельсинки мандаринки... Впрочем, родители меня учили, что нельзя судить книги по обложке, а людей по первому впечатлению. Так что мнение об Анастасии Крайновой у меня сложилось далеко не сразу. Напротив, когда меня в тот же день с первого урока вызвали в кабинет директора, где как раз таки заседала эта мадам, я дал ей шанс, и не стал забивать голову пустыми домыслами. Но когда эта милейшая женщина начала обвинять меня во всех смертных грехах, в частности в том, что это я испортил её сына, нервы сдали, и лёд тронулся. Я не изменился в лице, сев на предложенный стул напротив безутешной матери парня, которого едва ли знал. И так же не выказал ни единой эмоции, обобщив свои собственные представления с действительностью и объективными фактами в паре предложений. Договорить мне не дали. Кивнув со словами: "Мне всё ясно, можешь идти, Игорь", - директор выпроводил меня из кабинета обратно в класс, на урок. А я ещё пару секунд слушал летящее мне в спину: "А мне вот ничего не ясно! Не ясно!" - от Анастасии Крайновой. В принципе, о Максе много думать не хотелось. Не в моих правилах было забивать себе голову ерундой. Класс непривычно тих, хотя по утрам одиннадцатый "А" обычно галдит так, что со второго этажа в кабинет поднимается директор. Даже шуты и балагуры не поднимают волну побудки, смотрят в парты, словно нежданно-негаданно найдя смысл жизни в этой доске. Староста, кажется, отчаянно сдерживает слёзы - за толстыми стёклами очков напряжённые, красные глаза и взгляд, устремленный вникуда. Нижняя губа чуть подрагивает. "Бардак" молчит. Впрочем, Крайнову на это плевать. Вспомните ещё раз, что я уже неоднократно назвал его придурком, и убедитесь сами: – Чего какая тишина гробовая? Умер кто-то? - как правило, Макс вбрасывает в коллектив шутки-самосмейки - сам пошутил (читай - неудачно), сам посмеялся. И именно за его откровенный, чистосердечный и прямой дебилизм весь класс готов кормить этого юмориста с рук. Я кошусь на него, смещая взгляд чуть влево, и всем своим видом говорю, не тая - Крайнов, ты идиот. Этот парень один из тех самых людей, которые совершенно не чувствуют атмосферу. Ему плевать на чужие чувства, важность представляют только собственные. В принципе, зря я об этом завёл речь - сам ничем не лучше. – Настя, что произошло? - пытаясь передать Максу ментальный посыл заткнуться, спросил уже я у старосты. Не то чтобы у нас были хорошие отношения... Хороших отношений - в полном смысле - у меня в этом, с позволения сказать, коллективе не было ни с кем. Но Настя - это Настя. В классе, как и в универе, ты можешь ссориться с кем угодно, кроме "вождя". В 11 "А" Вавилова Настя была лидером как по списку, так и негласно признанным. Умная, язвительная, в меру юморная и хитрая, как всё лисы Поволжья, она вела за собой класс вот уже шесть лет - заняла пост сразу после того, как в пятом классе я отказался и дальше кампостировать свои мозги бессмысленными метаниями и нервотрепкой. В принципе, были причины и поважнее, но... Зачем ворошить прошлое? Настю я по-своему уважал. Сложно оставаться столь беспристрастным и где-то даже равнодушным человеком, будучи семнадцатилетней девчонкой. Я бы, например, вряд ли смог бы так. Тем страннее выглядели эти красные глаза. Не поймите неправильно. Мне было совершенно не интересно, что же такое ужасное произошло, что вся наша адская свора вдруг синхронно (шесть-ноль, шесть-ноль, все судьи шесть баллов) понадкусывала свои ядовитые по утрам от недосыпа языки. Просто сидеть посреди этого склепа, будучи совершенно неосведомленным - это тупо. А я не тупой. Даже Макс - не тупой. Вон как зыркает, ищет глазами хоть что-то, что подсказало бы ему, в каком направлении следует искать ответ. Он придурок. Мерзкий тип. Но не тупой. – Ты беседу не читал, Игорь? - хрипло произносит она, забыв даже про своё обязательное "Доброе утро" вместо приветствия. Да, в 11 "А" утро начинается не с кофе, а с оптимистично-уверенной фразы старосты, всем своим цветущим видом благословляющей одноклассников жить, благоухать и "не портить настроение окружающим". – Нет, - спокойно отвечаю я. Зачем задавать вопросы, ответы на которые знает любой знакомый со мной человек? Я ненавижу социальные сети, отнимающие столько времени и нервов. Я и вживую с людьми общаться не хочу, так для чего мне мессенджеры? Меня бесят тупые картинки с тупыми приколами для тупых людей. Мне не нравится то, что окружающие пытаются решать внутриколлективные проблемы в беседе класса, находясь на расстоянии и не видя лиц, не слыша голосов друг друга. Но я вынужден раз в день заходить на свою пустую страницу, чтобы прочитать информацию, касающуюся непосредственно меня - Настя, наученная горьким опытом, теперь закрепляет сообщения, адресованные мне, и дублирует в личку, если их несколько. Я никогда не читаю беседу. Меня приводят в уныние четырехзначные цифры непрочитанных сообщений, я просто мотаю их вниз и выключаю интернет. – Даня вчера... в аварию попал. Сегодня ночью умер в реанимации, - голос Насти звучит так глухо, что я поначалу пытаюсь убедить себя, будто мне послышалось. Конечно, подобного быть не может. Даня. Авария. Реанимация. Умер. Какой-то странный набор не связанных слов. Последние три ещё как-то вяжутся между собой, но вот Даня... Бред. В голове хаос. Боюсь переспрашивать. Не хочу тупого драматизма и шаблонных киношных фраз. Мы не в Голливуде и не на канале Русский роман. Мысленно убеждаю себя - всё неправда, всё ложь. Хмурюсь, молчу. Секунда - делаю шаг, ещё один. Разум проясняется, с каждой секундой становясь всё чище. Аккуратно кладу сумку на парту - в тишине звук удара металлических замочков о парту кажется очень громким, рвёт нервы вклочья. Опираюсь правой рукой на столешницу, левой провожу по лицу, от которого внезапно отхлынула кровь. Касаюсь ледяных щёк, ног уже не чувствую, в ушах звенит. В глазах стремительно темнеет. Авария, реанимация, смерть. Даня. Теперь ясно.

***

Я пошёл в школу в пять лет. Вернее, мне было почти шесть, оставался месяц до дня рождения, чистая формальность. Я не был гением. Ну, умел считать до двадцати - в перспективе, до сотни - на уровне заучивания в форме стишка, знал буквы, вроде бы даже немного читал. Обладал неплохой дикцией и хорошей памятью - все самые сложные стихи на детских утренниках рассказывал так, что воспитательницы охали и ахали, не зная, как меня уже можно хвалить. Ничего удивительного в этом не было - мама занималась мною постоянно, не теряя ни секунды драгоценного времени. Как только приходил из сада, обязательно что-нибудь читал, слушал. Она большой любитель читать. Я был единственным ребёнком в семье, мать во мне души не чаяла, отец гордился сыном. А то как же, замена растёт. Рыбалка, футбол, машины - поколение может и другое, а реалии всё те же. Впрочем, я заговорился. Повторюсь, гением я не был, поэтому в школу шёл не от большого желания и необходимости, а от безысходности. Отец с матерью по засекреченным ранее причинам резко переехали в деревню, к бабушке с дедушкой. А в селе сада не было, только школа. Словом, так я и попал на эту длинную, в одиннадцать долгих лет, скамью, будучи пятилетним соплежуем. Проучился я там, впрочем, недолго. Через полгода отец закончил ремонт в новой квартире, и мы вернулись в город. А там и новая школа. Даня был первым, с кем я познакомился - он был очень низким парнем, даже ниже девчонок, поэтому сидел на первой парте. А у меня с детства зрение было ну, прямо скажем, не орлиное, так что рядом с ним поселился на следующие полгода я, собственной персоны. Впрочем, и во втором классе, когда первого сентября нас, тогда уже закадычных друзей, рассадили по разным концам класса, мы не отчаялись. Вернее, я отчаялся, а вот Даня не спешил опускать руки. Он планомерно довёл четырёх девчонок и двух пацанов до нервного срыва и, в конце концов, выторговал у беснующейся училки возможность сидеть за одной партой с лучшим другом. Даня был сыном милиционера. Мать его работала в столице, и дома появлялась редко. Отец был деспотом, и воспитывал Даню в строгости. Впрочем, именно эти ежовые рукавицы и сделали Даниила собой. Первый вызов родителей в школу во втором классе - как раз тогда, когда он, опьяненный собственным успехом, вынудил уже третью девчонку пересесть от него куда подальше. Затем второй и третий. Пятый, десятый - ему всё сходило с рук. Дома ждало наказание, конечно, но Даня не был бы собой, если бы не возвращался туда с полыхающими глазами. Не знаю, что это было. Возможно, ему хотелось внимания, которого от отца не доставалось, и он хотел, чтобы мать вернулась домой на постоянку, следить и воспитывать. Но этого не произошло. В пятом классе его поставили на учёт в детскую комнату милиции. Через полгода после этого он сломал руку здоровенному семикласснику, когда тот начал издеваться над одним из наших одноклассников. Даня занимался карате, к тому времени уже четыре года. Он по-прежнему был низким, организм никак не желал расти. Тем страннее выглядело, когда он, ловко лавируя, ускользал от торопливых ударов семиклассника. Он выглядел словно... Сейчас это кажется перебором, но в то время я считал его героем. Человеком-пауком, Суперменом, или даже Халком. Я брал с Дани пример. Мы курили за школой, тащили из супермаркетов всякую мелочевку, гуляли допоздна со старшеклассниками. Я начал ругаться матом. Забил на учёбу. Откровенно посылал учительницу, сбегал с уроков. Вместе с Даней. Даню ненавидели учителя, боялись девчонки, и в тайне (или же открыто) уважали пацаны. А я, стоя за его спиной, купался в лучах сомнительной славы. Я... терял себя. Где теперь был тот харизматичный парнишка, в возрасте пяти лет рассказавший матери приличный отрывок из "Ивана Теркина"? Я не помнил его. Теперь на его месте был оборванец в потрепанной куртке, пропахший дешёвым куревом и пивом. Я увидел однажды ночью, как мать, сидя на диване в гостиной, глухо плачет, просматривая мои детские утренники и зашивая рукав куртки, который мне порвали в драке. Она все это время, с тех пор как заметила, что я качусь по наклонной, пыталась вразумить меня. Кричала, запирала дома, умоляла, сидела со мной на уроках, снова кричала... Но никогда, никогда я не видел, чтобы она плакала. Почему-то увиденная картина настолько взволновала меня, что я до утра пролежал без сна. Я всё думал, думал, думал... И решил. Принял первое серьёзное в своей жизни решение. Утром, встретившись с Даней возле его дома, я сказал ему... правду. Сказал, что больше не хочу расстраивать мать. Что пора завязывать - не только мне, заметил я в разговоре, тебе тоже. Трудно забыть то, что он сказал тогда в ответ, криво, как-то по-бандитски усмехнувшись: – Поздно уже, Ига. Мне - поздно. Я отвёл тогда глаза, не нашёл в себе силы в чём-то его убеждать. Я уже решил, а Даня... Даня тоже решил. Иначе. После этого мы почти не общались. Даня редко появлялся в школе, а я был слишком занят учёбой, программой, которую отчаянно пытался нагнать. В начале девятого учебного года нам сообщили, что отец перевёл Даню в школу-интернат, который находился где-то в черте города. И после этого наши связи окончательно оборвались. Сейчас, за прошествием лет, я не могу объективно сказать, каким Даня был человеком. Но другом он был отличным. Говорят, в жизни каждого когда-то встретится человек, который будет лучшим, и после этого человека все окружающие начнут казаться тусклыми и неправильными. Наверное, именно из-за того, что я изначально общался с лучшим, сейчас, десять лет спустя нашего знакомства, мне так омерзительно смотреть на остальных людей. Они не такие, они другие. Они не Даня. Он курил, пил пиво литрами, будучи пятиклассником, избивал людей, бывало, даже вымогательством занимался. Но я сбежал от такой жизни, а не от него. Я знал от третьих лиц, что он получил недавно чёрный пояс по карате и выйграл районные соревнования. Я был уверен, что когда он вернётся домой, из интерната, и снова станет жить в соседнем доме, мы сможем стать... друзьями. Или хотя бы приятелями. Он был моим лучшим человеком. И вот его не стало. Я помнил нашу последнюю встречу, три месяца назад. Я вышел из дома в магазин, за хлебом, а на лавочке возле подъезда сидели какие-то парни. Не обратил внимания, даже глаз не поднял. И тут один из них, вскочив, дёрнул меня за руку. Я не успел удивиться - обернулся и тут же узнал в незнакомце Даню. Он теперь был выше меня. Тот же хитрый прищур, рассеченная старым шрамом бровь. Белозубая улыбка - интересно, до сих пор курит, или бросил? Мне, например, труда особого не составило завязать. Сигареты не наркотики, особенно когда не на полную затягиваешься. – Ига, - хохотнул он как-то добродушно, похлопав меня по плечу. – Это ты, типа, не узнал? Увидев его улыбающееся лицо я почувствовал себя до странности счастливым. Я правда был рад, что у него всё в порядке. Сколько себя помнил, а у меня ни за одного человека не болела так душа, как за него. Мой единственный, когда-то лучший друг. – Даня, - я насильно выдавил из себя улыбку, понимая, что сейчас, вспомнив всё, что было с нами, больше хочу плакать, нежели смеяться. Плакать от горя, что с нами сделала эта жизнь. Я был в отчаянии. – Я не видел... Я рад. Правда, рад. – Слушай, пошли прокатимся, а? Я на машине, - неожиданно предложил он, и я не нашёл причин для отказа. – Дань, мы не договорили, - вмешался в разговор парень, с которым до моего появления общался Даня. Я узнал в нём десятиклассника из своей школы, но не припомнил имени. – Киря, завтра поговорим. Ты спешишь? Даня вопросительно вскинул бровь. Я знал этот жест ещё из детства. Если этот Киря скажет, что спешит, Даня сломает ему психику. Или руку. Впрочем, не один я знал этого улыбчивого парня достаточно хорошо - Кирилл, поджав губы, встал и, сунув руки в карманы узких спортивных штанов, побрел в подъезд. Когда железная дверь за ним закрылась, Даня наконец повернулся ко мне, и я сделал вид, что не заметил мрачности, мгновенно ушедшей из его взгляда. – Ну что, пойдём? - предложил он, и в его руках звякнула связка ключей. Глупо, но он с детства обожал брелоки, и я часто дарил их ему. Один из таких, в виде автомата, висел на ключах и сейчас. В груди всё как-то болезненно сжалось. Я не хранил его подарки. Выбросил, как только решил начать всё заново. Избавился от трёх коллекционных ретро мини-машинок с железными корпусами. Выкинул кожаный браслет, подаренный на двенадцать лет. Дорогущее перо на тринадцать - отдал отцу. Осталась только футболка с концерта Арии, хотя по факту она не была подарком в полном смысле. Но напоминала о Дане даже больше браслета и ручки. Он же терпеть не мог Арию, вообще моих музыкальных вкусов не разделял, но, тем не менее, на концерт со мной пошёл. Как самый настоящий гребанный лучший друг! Мы сели в машину и поехали по низам, вдоль гаражей. – Как дела вообще, Ига? - я каким-то образом упустил момент, когда он успел достать сигарету. Даня неторопливо затянулся. – Как учёба? Не запарило ещё учиться? - он как-то странно рассмеялся. Словно говорил что-то неимоверно глупое и жалел, что не может сказать иначе. – Дела у прокурора, Даня, у меня делишки, - мне было неуютно. – Учёба норм, не, не запарился, я же типа умный, - "ты же знаешь" хотелось добавить мне, но я промолчал. Это было старой фишкой, а мне не хотелось бередить прошлое, препарируя забальзамированный труп наших когда-то крепких дружеских отношений. Я понимал умом, что хоть и прошло не так много времени, мы оба изменились. Я даже не столько о себе, сколько о нём. Он стал выше, увереннее, и теперь в его походке не было, как раньше, перебежек гиены. Он был львом, самым настоящим вожаком прайда. И это было так здорово! Я гордился им, как собственным детищем, хоть и не имел к этим переменам в нём никакого отношения. Я радовался за него настолько искренне, что простыми словами это мощное чувство было не описать. – В общем, всё как всегда, - он рассмеялся незнакомым мне грудным смехом, смехом взрослого. – И когда ты успел стать таким скучным, Ига... Какая нахрен учёба? Расскажи мне, как там твоя мама, отец, что вообще, где ты, как ты? Можно было подумать, мы с ним были не школьниками, а бизнесменами, потому что вопрос явно подразумевал ответ, подчеркивающий имущественное состояние. Я, вероятно, должен был сказать ему, что у меня собственный бизнес и красавица-жена... Да уж, такие себе перспективы. – Мама хорошо, лучше не бывает, отец... тоже неплохо. – По-прежнему тебя девчонкой называет? - эта была какая-то странная сигарета, я почти не чувствовал запаха, хотя да, форточка была приоткрыта, но обычно ведь и она не помогает, и даже открытый люк на крыше тачки. Я усмехнулся в ответ на его вопрос. – Меня это уже и не раздражает, толку-то ноль. Как сестра? Я знал, что Катьке уже почти шесть, и на этом все мои знания заканчивались. – Нормально, что ей будет. Дура, вся в меня. Учить ничего не хочет, и даже бабушкин аргумент "Вырастешь, будешь как Даня" её не пугает. А в последнее время она вообще говорит, что хочет "работать бандитом", как брат. Что бы понимала, мелочь. – Будь это профессией, всё значительно упростилось бы, - философски высказался я. В конце концов, бабушка Дани ни на секунду не сомневалась в том, что её внук вскоре либо сопьется, либо сторчится, или же его пырнут ножом в очередной драке. Так было десять лет назад, так есть и сейчас, не сомневаюсь. Собственно, фраза Катьки о работе бандитом наверняка была почерпнута от заботливой бабули. – Так значит, ты по-прежнему куришь, - уверенно произнёс, словно даже и к слову пришлось. – Это электронка, - удивлённо глянул на меня Даня, "потушив" сигарету. Я ударил себя по лбу, рассмеявшись. – Вот что бывает, когда выходишь на улицу без очков. – Кстати, насчёт очков. Как увидел общую фотку класса, едва удержался от того, чтобы подкараулить тебя в тёмной подворотне и этот ужас разбить... Вместе с лицом. Что за убожество? – Нормальные очки, - усмехнулся я мрачно. Очки были маминым подарком, и я носил их без особого желания, но с гордостью. Правда, с такой же гордостью я клал их обратно в футляр и закидывал на полку, когда они сломались. – Я их уже давно не ношу, на линзы перешёл. – Отлично, - если бы Даня мог, он наверняка хлопнул бы в ладоши. – Слушай, предложение есть... На выпускной не хочешь выехать за черту города, на озеро или на реку, ну, на шашлыки? – А я думал, ты утопить меня вздумал. Петлю на шею, верёвку на камень - и в воду, рыб кормить, - хохотнул я, понимая, что безусловно соглашусь. Предложение было заманчивым. Но я не был бы собой, просто так, не упираясь, сказав Даньке "Окей". Мы разошлись, довольные друг другом. Я был окрылен состоявшейся встречей и перспективой отметить выпуск с лучшим другом. Сомнений в ближайшем налаживании отношений с этим человеком не осталось. А теперь... Это. Я очнулся в классе, лёжа на широком подоконнике. Окно рядом со мной было открыто, медсестра, натирая мне мочки ушей, что-то говорила. Я слышал (да и видел) довольно мутно. Внутри разрасталась, подобно огню в пылающем лесу, пустота и странная тянущая боль. – Как себя чувствуешь? - спросила женщина средних лет, вечный житель медпункта. – Не тошнит? – Спасибо, - я смог наконец разобрать её слова, но продолжал моргать, стараясь отогнать чёрные пятна на периферии обзора. – Нет, всё в порядке, - она ещё раз сунула мне под нос ватку, пропитанную аммиаком, и я поморщился от запаха, разъедающего слизистую носа. – Давай-ка отправим тебя домой, Игорь. Ты сегодня, кстати, завтракал? По глазам вижу, что нет. Не удивительно, что сознание потерял. Завтракать нужно, - вздор. Я никогда не ем по утрам, только кофе пью, чтобы проснуться. И раньше никогда не падал в обморок. – Спасибо, но мне уже лучше, я останусь, - убедительно солгал я. В действительности мне было хуже, нежели обычно. Но не критично. Медсестра посмотрела на меня с недоверием. – Уроков сегодня сколько? - женщине подсказали, что пять. – Зайдёшь после занятий, я решу, что с тобой делать. Если станет плохо, пулей ко мне, это ясно, я надеюсь? Уроки пролетают со скоростью звука. Естественно, на пожелание медсестры увидеть меня после окончания занятий забиваю и иду домой. Мир кажется совершенно тусклым и непонятным. Три минуты стою перед входной дверью, пытаясь понять, почему раньше не обращал внимание на идеально повторяющую форму ладони ручку. В квартире скидываю с плеча сумку и мечусь из коридора в комнату, пытаясь успокоиться. Беспокойство грызёт изнутри, сердце давит на грудную клетку, в горле стоит ком, вода не помогает. Выхожу на балкон, смотрю вниз и тут же срываюсь с места, бегу вниз по лестнице, не закрывая дверь на ключ. Даже не думаю о том, что существует вероятность того, что нас обнесут. Ведь вероятность того, что поворачивая ключ в замке долгих два раза, я сойду с ума, гораздо выше. У меня нет времени, ноги сами несут меня в соседний двор. Память - странная штука. Мне кажется, что я не помню Даниного лица, но вот код от домофона пальцы набирают автоматически. "113652" - старая комбинация, словно ключ от отчаяния. Третий этаж, третий этаж, третий этаж. Дверь новая, железная, но голову не обманешь - я слишком часто бывал здесь в детстве, чтобы забыть, куда нужно повернуть после преодоления очередного пролёта. Дверь открывает Данин отец и я, сглатывая вязкую слюну, боюсь спросить хоть что-то. Но смотрю. Смотрю со страхом и болью, со смесью отчаяния и надежды. Надежды на то, что всё это неправда. Что Настя ошиблась. Что всё это слухи и эффект глухого телефона. Что Даня жив. Пусть не здоров. Пусть без ног, рук, или глаз. Но жив. Любой исход в этом случае лучше смерти. Мне плевать на чувства самого друга, мне плевать на его отчаяние - лишь бы загасить своё. Лишь бы не жрало изнутри, не сжигало. Я хочу знать, что он ЖИВ, а на остальное мне чхать с самой высокой колокольни. Я страшный, мерзкий, слабый человек. Самая настоящий урод. Мужчина стоящий в дверях смотрит на меня в ответ, и в его глазах я вижу узнавание. Он ничего не говорит, только опускает веки на несколько секунд, сглатывает и, открывая глаза, отводит взгляд. – Похороны через три дня, - говорит он безжизненно, и на глазах начинают блестеть слёзы. После он качает головой, словно извиняясь, и закрывает дверь. Звук закрывания замка, кажется, сводит меня с ума окончательно. Мне послышалось? Или?.. Нет, возьми себя в руки, Игорь. Дани больше нет. Его действительно... больше нет. Мир в моей голове уже разрушен, но провалиться под землю не выходит. Мне странно осознавать, что может быть настолько больно, настолько плохо и невыносимо жить. И ещё более странным кажется то, что несмотря на всю эту агонию и горящую в моем сознании феноменальную реальность... вокруг продолжают сновать люди. Играют и смеются дети. Ворчат на лавочках бабушки и дедушки. Хихикают девчонки, проходящие мимо. Обсуждают последний матч парни, сворачивающие к стадиону. Мне кажется - жизнь кончена, а она всё продолжает бить ключом. Даже, в насмешку, ещё сильнее обычного бьёт! Я падаю в самую бездну отчаяния, глубже уже никак нельзя - невозможно.

***

Похороны - это праздник? В некоторых странах мира в день похорон приглашённые люди смеются и веселятся, вспоминая самые счастливые моменты, связанные с умершим. Но в нашей стране так не принято. Похороны - не праздник, и, конечно, никто не смеётся. Я едва сдерживаю улыбку. Если бы меня спросили, сколько ступеней психологического принятия ситуации я прошёл за последние три дня, я бы ответил, что все сто пятьдесят. От отрицания к смирению, а потом снова к отрицанию, и так бесконечно. Замкнутый порочный круг. За это время я многое узнал. Узнал, что в машине вместе с Даней ехали ещё три парня. И что кроме Дани, водителя, никто не пострадал. Смешно, согласитесь? На них ни царапины, а Даня умер. Лежит сейчас на безвкусном красном бархате в чёрном костюме, который ему совершенно не идёт - мертвый. Мне смешно. Я почти позволяю себе улыбаться, но вовремя осаждаю клокочущий в горле яд. Плачущая бабушка Дани вызывает у меня тошноту. Не потому, что она - с красным, опухшим и мокрым от слёз лицом - мне противна, а потому, что мне её почти искренне жаль. Восемнадцать лет ненавидеть внука, из-за которого единственная дочь оказалась крепко повязана с домашним тираном, и теперь так горько рыдать на его похоронах. То ли лицемерие нынче в чести, то ли действительно больно - её не разберешь. Одно я знаю точно - за всю свою жизнь Даня не услышал от бабушки ни одного доброго слова. И к чему теперь её причитания? Тошно. Отворачиваюсь от процессии и бреду в сторону лавочки соседнего подъезда. Чувствую, что если не сяду, снова провалюсь в темноту. Снег начинает сыпать из ниоткуда - и это в конце октября. За спиной раздаётся полный отчаяния вопль, а следом за ним - безудержные рыдания. Я неосознанно пытаюсь представить себя на месте безутешной матери и снова подавляю тошноту. Нет, лучше такое не представлять и даже не думать об этом. Если мне, другу, так дурно от происходящего, сложно понять, что чувствует мать восемнадцатилетнего парня, который уже никогда не придёт домой и не скажет ей "Привет, мам". Отец подкрадывается незаметно, кладёт руку мне на плечо и произносит: – Родители не должны хоронить детей, неправильно это, - после недолгого молчания добавляет: – Ты как? Отвечаю, что всё классно, хотя, конечно, даже простое "плохо" не в полной мере описало бы моё состояние. Я не знаю, чего хочу больше - смеяться или плакать. Первое - дико, второе - просто не моё. – Я достиг того возраста, когда мои ровесники начинают умирать. И я неосознанно чувствую себя в опасности. Кто знает, в какой момент кирпич упадёт на мою голову? - конечно, я бредил. Меньше всего меня волновали смерти каких-то пространных людей и своя собственная жизнь. Я просто хотел поскорее уйти, но не мог сдвинуться с места. Боль кувалдой била по вискам, черепная коробка "села", уменьшившись раза в три, как после стирки. Давление, что ли? – Не думай об этом. Все под Богом ходим, у каждого своя судьба, раньше отмеренного не умрёшь. Прагматизм у меня был отцовским. А вот сущность всё же бабской, потому что я всё-таки заплакал, пряча лицо за высоким воротом куртки.