Должна

Егорка раскачивался на качелях, весело смеясь. Качели взмывали все выше и выше, и он представлял, что летит. Не просто представлял: отпуская руки от поручней и раскидывая их в стороны, он буквально ощущал, что летит. А что, если?.. Мила не видела Егорку. У нее ведь тоже есть друзья, не может она все время следить за братом. Она уже давно научилась ориентироваться по звукам — со стороны качелей доносился громкий восторженный смех, значит все хорошо. Она не видела, как Егор отпускает руки, как слегка приподнимается на качелях, как спрыгивает… Мила лишь услышала, как смех сменился мгновением тишины, а потом горьким плачем. Егорка сидел на земле, весь чумазый, с промытыми на грязных щеках дорожками слез, и прижимал к груди руку. — Что ты сделал? — голос Милы предательски задрожал, срываясь на визг. — Я… я летааал, — выдавил Егор, начиная плакать еще горше. — Летал, а потом упааал! Мне больно! Мила склонилась над ним, аккуратно осмотрела быстро синеющую и опухающую кисть. — Как ты упал? — Прыыгнул… На Милу накатило отчаяние. Спрыгнул. Сколько раз она говорила ему, что прыгать с качелей нельзя, а он все равно спрыгнул. Глупый, вредный Егорка. Мысли неслись в ее голове несдерживаемым галопом. Что теперь делать? Как ему теперь помочь? Сегодня же выходной, родители должны быть дома… — Идем, — она потянула брата за здоровое плечо, ставя его на ноги. — Тебе в больницу надо. Мила повела его к дому, стараясь держать себя в руках. Не надо сейчас кричать и ругать Егорку, ему и так больно и страшно. И нельзя сейчас бояться самой, надо в начале уйти с улицы. Родители действительно были дома, все как обычно — мама обед готовит, папа перед телевизором сидит. Только они с Егоркой не на улице, а тут. Увидев ревущего сына, мама побросала все свои кастрюли и бросилась его осматривать и жалеть. Оторвавшийся от фильма папа бросил беглый взгляд на его руку, схватил Милу за плечо, поволок в комнату. Резко развернул к себе лицом, спросил: — Что случилось? Не спросил, рявкнул. Вот теперь сдерживать страх Миле оказалось действительно сложно. — Он с качели упал, — едва слышно прошептала она, опуская лицо, чтобы отец не увидел слез. Папа издал какой-то горловой, очень глухой рык, схватился за голову, а потом грубо пихнул Милу лицом в угол, больно ударив ее плечом об стену. И опять Мила не могла ничего видеть, только слышала, как родители спешно одеваются, как отмывают Егорку, как уходят. Слышала, как закрывается дверь, запирая ее в квартире. Теперь, когда никого не было, когда никто не видел, можно было дать волю и страху, и обиде. Мила точно знала, что будет дальше. Такое уже было: когда еще совсем маленький Егор разрисовал стену в их комнате, когда он разбил соседское окно мячом, когда съел все конфеты, пока родителей не было дома. Там, на улице, она еще надеялась, что сегодня ее не накажут, Егор же сам виноват, что спрыгнул, он же знал, что нельзя. Но сейчас, стоя в углу, Мила знала наверняка — накажут. Папа уже все решил. Она же должна была следить за ним, а он руку ударил. И виновата в этом, конечно же, она. Мила не знала, сколько уже стоит — наручных часов у нее не было, а выйти из угла и посмотреть на часы на стене она не решалась. Ноги устали, спина затекла, слезы закончились, а родители с Егором все не возвращались. Ей хотелось пить, хотелось снять с себя эту жаркую кофту, в которой она гуляла, но этого делать было нельзя — если папа вернется и увидит, что она выходила, всыпет еще сильнее, а ей и так немало достанется… Так она и стояла, разглядывая обои в углу. Эти обои поклеили всего два года назад, когда делали ремонт, но Мила уже успела выучить каждый миллиметр их узора, каждую линию и точку. Отправляя ее в угол, родители часто говорили: «Стой и думай над своим поведением», но о поведении в углу почему-то никогда не думалось. Думалось о том, что будет после угла… Наконец на лестнице послышались шаги, в двери повернулся замок, кто-то зашел в квартиру. Кто-то один. Мила не отважилась даже мельком обернуться и посмотреть, кто это, да ей и не надо было. Тяжелые шаги и сердитый грохот могли принадлежать только отцу. Он неторопливо разделся, прошел в ванную, потом на кухню. Все это — не говоря Миле ни слова. Ей снова стало страшно. Где мама и Егор? Неужели там что-то серьезное, и их оставили в больнице? Папа же тогда ее убьет… Задумавшись и потеряв бдительность, она не услышала, как отец приблизился, лишь почувствовала, как ее за ухо вытягивают из угла и ведут в их с Егоркой комнату. Началось. В комнате, как и во все прошлые разы, папа толкнул ее к кровати, и других команд было не надо — Мила начала раздеваться, стягивая с себя все, кроме футболки и носков. Отец вытянул из штанов ремень, сложил его вдвое, нетерпеливо похлопал им по руке. — Мама с Егором к бабушке пошли, а я пока с тобой разберусь. Эти слова хоть и успокоили слегка Милу, облегчения не принесли. Конечно, она радовалась, что с Егором все хорошо, ничего опасного, но с ней-то хорошо не будет… Пока мама и бабушка будут жалеть ее брата, кормить его вкусностями и говорить, как его любят, ее саму отец будет наказывать за то, в чем она и не виновата… Уже лежа на кровати и ожидая первого удара, она все же решилась, без особой надежды прошептала: — Он же сам спрыгнул… — А ты должна была следить, — безразлично сказал отец, и первый раз хлестанул ремнем, другой рукой покрепче вдавив ее в матрас. Для Милы не существовало каких-то отдельных составляющих порки. Все слилось: вспышки адовой боли, которые одна за одной загорались на ее попе, крики, которые непроизвольно вырывались из ее рта, слезы, которые текли по лицу и мешали дышать. А еще ужасная обида, что в проступке Егорки опять виновата она. Он же уже не маленький, может сам за себя отвечать. Миле было меньше, когда она начала отвечать за Егора… Боль, стыд, обида — все это заполняло ее, сливаясь вместе в еще одно, новое чувство — отчаянную ярость, что это все вообще происходит. Что это все происходит с ней. Она не заметила, как отец остановился ненадолго, развернул ремень и обмотал его вокруг руки, выпуская пряжку наружу. Она только поняла, что притупившаяся немного боль снова стала тяжелой и резкой, более глубокой, вырывая еще более отчаянные крики. Мила не помнила, когда все закончилось. Она не заметила, когда отец ушел, оставив ее одну, когда она перестала плакать и кричать, когда перестала чувствовать боль. Мила упустила тот момент, когда сил на злость и обиду не осталось, и она провалилась в сон.