реванш за поцелуй.

если у сынмина когда-нибудь спросят, в чем для него заключалась важность этого самого момента, когда сотни зрителей на трибунах кричат так, что закладывает уши, когда громкий голос комментаторов заглушается гулко бьющимся сердцем—и не понятно, от чего именно оно трепещет: от волнительного момента, решающего буквально все, или от того самого, застревающего где-то в горле невысказанными словами, заставляющими сухо кашлять каждый раз при одном взгляде на него—когда весь мир целиком и полностью отходит на второй план, уступая место лишь жалким секундам, обрекающим тебя на статус неудачника или превозносящим тебя к титулу победителя, он бы незамедлительно сказал всего одно слово. он сынмин знает, что единственная причина, по которой он до сих пор каждый раз выходит на идеально обработанное поле под нескончаемый шум болельщиков, каждый раз получает травмы, которые заживают гораздо быстрее тех, что наносит он, душевных(но ким, конечно же, никогда не произнесет это вслух), и терпит оскорбления от команды—это он. его влажные от пота, выженные дешёвой краской волосы, отросшие за последние недели до плеч и собираемые в очаровательный хвостик, который заставляет сынмина почти пищать от восторженного умиления. его мягкая и счастливая улыбка, когда в очередной раз вратарь пропускает мяч, позволяя сопернику забить неизвестно какой по счету гол: сынмин правда давно перестал считать, потому что важнее видеть чужое счастливое из-за победы лицо. его искрящиеся неподдельными гордостью и радостью глаза, которыми он то и дело бегает по стадиону, ловя восторженные крики фанатов их клуба и иногда задерживая на киме взгляд дольше положенного. сынмин соврет, если скажет, что не наслаждается этими короткими мгновениями чужого внимания. возможно, он слишком зависим, возможно, просто до беспамятства влюблен, но все это отходит на второй план и становится каким-то до мелочей неважным, когда на лице хенджина расцветает действительно искренняя улыбка, оставляющая на коже мягкими поцелуями пламенные ожоги. глубоко вздохнуть, прикрыть глаза и отсчитать до десяти: внутри все предательски сжимается от непонятного волнения. сынмин теряется в последовательно принятых решениях и ставит под сомнение буквально все: свои чувства, важность этого момента, глупые стратегии их тренера и ядовитый шёпот давно исчезнувшей совести. сзади давно несдержанно кричит его команда, просит перестать тянуть время и наконец расправиться с тем, к чему они все так долго шли. рев толпы, бешено стучащее сердце где-то в горле и липкий страх допустить хотя бы одно неправильное действие, но правильного и неправильного уже давно нет. всего одна возможность получить признание, всего один шанс и разделяющие их одиннадцать метров. хенджин слабо улыбается и покорно считает про себя секунды, ясным взглядом следя за каждым движением соперника. сынмин слегка качает головой собственным мыслям, потому что решил все для себя, потому что чужая яркая улыбка ему в разы дороже фальшивых статусов. разбег, удар—время останавливается, пока мяч летит в воздухе, преодолевая расстояние и так и не сталкиваясь с границами ворот. оглушающий свист судьи, крики трибун и разочарованные стоны собственной команды—все это меркнет перед подпрыгивающим хвостиком блондинистых волос исполняющего танец победы прямо на поле профессионального футболиста хван хенджина—его личного тайфуна. сынмин помнит, когда они впервые встретились. он был ещё новичком в своей команде, лишь наблюдающим с трибуны, из разряда запасных, которых слишком часто забывают на скамье, но кормят обещаниями, что однажды они выйдут на поле, поэтому ему приходилось выполнять небольшую роль обслуживающего персонала для игроков—что-то из разряда "принеси воды, полотенце" и многое другое—во время дружеского матча с другим сеульским клубом. это было просто очередной игрой, когда сынмин лишь мысленно представлял себя на поле, думая о том, как сможет играть против такой сильной команды, как их соперники, пока боролся с небольшим холодильником, чтобы приготовить уставшим сокомандникам воду. кажется, близился перерыв, и многим футболистам нужна была небольшая помощь кима, которую он предоставлял со сжатой улыбкой, потому что никто из них не воспринимал его всерьёз. он казался даже своей команде мальчишкой-водоносчиком, у которого нет будущего, и, несмотря на свою сильную личность и закаленный характер, это почти вызывало желание у сынмина забиться под трибуны и позорно разреветься, пока никто не видит. громкий свист судьи о тайм-ауте заставил кима вздрогнуть от неожиданности и занять свою позицию у скамеек, наблюдая за тем, как команды приветливо обращаются друг к другу и смеются—сынмину хотелось однажды оказаться на их месте. его полный зависти взгляд продолжал бродить по полю, цепляясь за рассеявшихся по пространству футболистов, пока не зацепился за смешной пучок светлых волос, спрятанных под кепкой. привлекший внимание сынмина парень, кажется, разговаривал о чем-то с капитаном их команды, так сладко улыбаясь, что даже ким со своего места был готов исполнить все, о чем просил обольстительный игрок. его длинные пальцы так или иначе цеплялись за края формы другого футболиста, и последний, видимо, метался в сомнении, почти попавшись на удочку блондина, который продолжал наступать на сдающегося капитана. сынмин, по своему скромному мнению, никогда не относился к тем, кто может обращать внимание на красивых парней, сосредотачиваясь только на внешности, хотя бы потому что для него была важнее его карьера футболиста, в отличие от романтических отношений, но что-то в этом светловолосом парне неотвратимо привлекло его, будто бы он был магнитом со своим полем притяжения, способным затянуть в него ослабленного сынмина. он не относился, но было бы глупо отрицать, что он слишком жадно ловил каждое движение блондина, изучал каждый миллиметр чужого тела, с краснеющими щеками останавливаясь на широких и крепких бёдрах, выглядывающих из под свободных шорт. —ким сынмин,—громкий голос капитана заставляет кима оторваться от любования незнакомым футболистом, и сынмин с ужасом замечает, что пара, за которой он наблюдал, смотрит на него: на лице блондина почти что ослепительно светится довольная усмешка из-за того, что он поймал кима с поличным на том, как он открыто рассматривал его, и сынмин стыдливо прикрывает лицо руками, мечтая проваливаться под землю, лишь бы не быть опозоренным.—брось бутылки, ты нужен мне на поле прямо сейчас. сынмин бесшумно ругается, когда одна из бутылок в его руках укатывается под трибуну, и ему приходится наклоняться, чтобы достать её, и его шорты слишком плотно натягивается на его ногах. если честно, ким бы совсем не придал этому значения, если бы, обернувшись, он не уловил заинтересованного взгляда того самого блондина, который блуждал по его бедрам и выше. сынмин некрасиво давится на виду у тренеров, с беспокойством спрашивающих у него, все ли в порядке, на что ким только быстро кивает и отворачивается, скрывая горящее от смущения лицо. этот футболист только что пялился на его задницу?! ситуация становится максимально смущающей, когда ким вспоминает, что он все ещё вынужден пройти к зовущему его капитану, и в любой другой день сынмин бы, возможно, прыгал от радости и исполнял победный танец, но все происходило сегодня и сейчас, когда рядом с капитаном стоял высокий блондин, не сводящий с сынмина глаз. черт возьми, он был готов прямо сейчас позорно сбежать с поля, лишь бы не чувствовать на себе этот пронзительный взгляд, заставляющий его ощущать себя слишком слабым и неловким. —что-то случилось? зачем я нужен на поле?—сынмину требуется слишком много сил, чтобы заставить себя отлепить язык от пересохшего неба, и мысленно он хлопает себе за небольшую победу ровно до тех пор, пока его голос не срывается в волнении. светловолосый футболист мягко усмехается—сынмин еле слышит это через звук собственного громко бьющегося сердца, но ким даже не смотрит в его сторону, стараясь не сводить взгляд с удивлённого поведением сокомандника капитана, потому что после небольшой череды своеобразных позоров сынмин бы ни за что не выдержал зрительный контакт так близко с этим привлекательным футболистом. —ты играешь, когда закончится перерыв,—безапеляционно заявляет капитан. сынмин открывает рот от удивления и, кажется, прирастает к земле, не в силах вымолвить и слово от шока.—сынмин? все в порядке? не в порядке, хочется выкрикнуть сынмину, но он только безмолвно продолжает смотреть на нахмурившегося капитана, потому что это действительно поражает его больше, чем следовало. ким всегда думал, каково это будет пережить тот самый момент, когда ему однажды дадут возможность выйти на поле со своей командой, но он никогда не предполагал, что это будет таким блаженством по всем ощущениям. он продолжает молчать, мысленно уговаривая себя не расплакаться от счастья, когда тёплая, слишком мягкая рука ложится ему на плечо в подбадривающем жесте; подушечки пальцев несильно сжимают его кожу, слабо растирая её, и сынмин переводит благодарный взгляд на...того самого светловолосого футболиста, наклонившегося в его пространство с слегка взволнованным лицом, но киму все равно удаётся разглядеть в его тёмных глазах намёк на озорство. —я думаю, он просто слишком рад, капитан. и черт возьми, вселенная должна была настолько ненавидеть сынмина, что наделила привлекательного футболиста гребанным медовым голосом, патокой разливающимся в ушах; это было каким-то определённо проклятием против кима, потому что невозможно было сделать такого безупречно сногсшибательного парня для слишком обезоруженного сынмина, который просто продолжал молча смотреть теперь на блондина, кажется, уловившего состояние кима. его пухлые губы красиво изгибаются в сладкой, будь она проклята, улыбке, и сынмин чувствует, как пальцы футболиста слегка опускаются от его плеча вниз по руке, пуская по коже кима пронзающий тело ток. это похоже больше на пытку, чем на беспокойство одного человека о другом, и ким бросает жалостливый взгляд на наблюдащего за ними капитана, выглядят словно побитый щенок. —это хван хенджин, сынмин, капитан другой команды,—усталый вздох срывается с губ капитана бана, и искристый смех хенджина звучит яркой мелодией в голове ещё больше очарованного сынмина.—во-первых, хенджин, прекрати издеваться над сынмином, не выводи моих игроков из адекватного состояния своим флиртом. хенджин недовольно дуется, отстраняясь от сынмина, и последний едва успевает остановить себя от разочарованного хныканья из-за потери чужого тепла, но, кажется, хван замечает и это, так как его тёмные глаза моментально загораются чем-то неизвестным для кима, и, несмотря на то, что хенджин всячески пытается это скрыть, сынмин видит, что тот становится немного более оживленным. —а во-вторых, это хенджин захотел, чтобы ты вышел на поле,—чан заканчивает свою небольшую речь и с удрученным вздохом наблюдает за тем, как сынмин с самым настоящим трепетом оборачивается на, кажется, немного смущённого хенджина. вселенная определённо, черт возьми, ненавидела сынмина. потому что все, что так привлекало кима в этом красивом футболисте было разбавлено действительно стоящим поступком, потому что он стал тем человеком, который позволил ему впервые ступить на поле в качестве настоящего игрока, а не носильщика воды. этот хенджин, который ещё недавно провокационно касался его, краснел под трепетным взглядом сынмина; этот хенджин, который от лёгкого волнения пробегал языком по пухлым, розоватым, чертовски соблазнительным, по очень предвзятому мнению кима, губам; этот хенджин, который с почти открытой надеждой и неуверенностью на лице теперь обращался к нему всем своим видом, стал для сынмина настоящим проклятием. —ты захотел, чтобы я играл?—неуверенный голос сынмина отражается в глазах хенджина вспышкой недовольства, которое он обращает к стоящему рядом чану, и сынмин во всей этой ситуации все же позволяет себе заметить, насколько горячо выглядит хван со скрещенными на подчёркнутой обтягивающей футболкой груди, с прищуренными от возмущения глазами, звонко цокая, недовольный. —сынмин-а, может, мне стоило позаботиться о том, чтобы моя команда не имела сильных соперников,—лицо хенджина смягчается, когда он переводит взгляд на взволнованного сынмина, и он обнадеживающе улыбается ему, кивая судье в знак того, что они готовы продолжать.—но я не люблю, когда впустую растрачивают чужой потенциал, особенно когда дело касается хороших игроков. хенджин считал его сильным игроком. капитан другой команды назвал его таковым, даже не видя в действии. этот хенджин, который теперь с тем же озорством, что и раньше, смотрел на него, словно бросал вызов, и сынмин не знал к чему именно. касалось ли это футбола или чего-то другого, чего-то, связанного со странным чувством в груди кима рядом с хваном. он не знал, но был уверен точно в одном: может, это было глупо говорить для первой встречи, но сынмин был точно по уши в хенджине. так что с того дня это становится для них ритуалом—оказываться на одном поле вместе. благодаря хенджину сынмин действительно был по достоинству оценен своей командой и включён в состав, так что да. они стали видеться постоянно и везде: от дружеских матчей до серьёзных игр, решающих судьбу их клубов в рейтингах, и, как бы ким не пытался скрывать все внутренние процессы своих чувств, он не мог отрицать, что жил от каждой их встречи до встречи, по-настоящему начиная дышать только тогда, когда озорной взгляд хенджина встречался с его собственным на поле, а пухлые губы красиво изгибались, когда приветствовали его приевшимся "привет, детка". возможно, это был чем-то неправильным. испытывать чувства к сопернику, пусть и не явному, было плохой идеей, потому что это становилось небольшим препятствием в каждой игре не только для самого сынмина, но и для его команды, страдающей из-за глупых проигрышей. но даже несмотря на критичность ситуации сынмин не мог ничего с этим сделать, бороться против чувств к хенджину было заведомо проигранным делом. ведь у сынмина были попытки пресечь все, даже на начальном уровне, когда они, казалось бы, были никем друг другу, только незнакомцами, заинтересовавшимися друг в друге. нужно было просто держать дистанцию, не сближаться с хенджином и вести себя не больше, чем благодарный за помощь человек—киму казалось, что он может справиться с этой ролью лучше, чем никто другой, и плевать, что взгляд так или иначе возвращался к хвану. он мог дистанцировать себя от романтических чувств во благо своей карьеры, ведь именно этим сынмин занимался свои последние годы, но, кажется, хенджин думал иначе. это произошло впервые на одном из очередных дружеских матчей, когда сынмин уже месяц держался в официальном составе команды и ровно месяц преследовал в голове все мысли о хенджине, картины которого слишком часто рисовались под плотно прикрытыми глазами, заставляя кима почти жалобно изнывать от желания получить мужчину своей глупой мечты. но сынмин понимал, что все это останется только в рамках его собственного разума, потому что хенджин был запретной зоной, на которую нельзя было ступать, ведь каждый брошенный на него взгляд хвана заставлял его бросать все свои сомнения и отдаваться чувству влюблённости окончательно. сынмин, разминая уставшие конечности, в объявленный судьёй перерыв прятался в тени трибун подальше от команд, чтобы позволить себе хотя бы немного отдохнуть. игра была выматывающей, но не так сильно, как обжигающие кожу взгляды хенджина, которые постоянно обращались к бегающему по полю киму. это было невыносимо, как только одно внимание хвана выводило сынмина из строя, что даже во время матча, когда капитан другой команды вновь на расстоянии направил свои тёмные глаза в его сторону, ким запутался в собственных ногах и распластался на грязном поле, потирая ушибленные ладони, выставленные для защиты. —эй, эй, тайм-аут,—громкий голос хенджина, казалось, оглушал все поле, но в голове сынмина он звучал тихой колыбелью, расслабляющей его. даже чувство боли, распространяющееся по телу будто бы медленно утекало под влиянием явного беспокойства в каждом слове старшего, и, может, сынмин был глупым, но он был готов падать хоть сотни раз, чтобы видеть такого взволнованного из-за него хвана. когда судья объявляет тайм-аут, хенджин сразу же бежит к нему через все поле; его светлые волосы, в этот раз распущенные, красиво развеваются, а крепкие мышцы ног при каждом шаге соблазнительно проступают, выглядывают из под краёв коротких шорт, и сынмин почти плачет из-за него. —все хорошо? ничего не болит?—сверкающие беспокойством глаза хенджина быстро бегают по его телу в поисках травм, а пухлая губа, закушенная, кажется, вот-вот лопнет от напряжения, когда руки хвана нависают над телом сынмина и не знают, где коснуться, можно ли коснуться. сынмин почти плачет во второй раз.—тебе нужно быть аккуратнее, сынмин-а. сынмин знает, что это дёшево и тривиально, если честно, месяц назад его бы самого стошнило от одной только мысли о том, что он мог сказать что-то подобное про себя, но когда глаза хенджина, большие и блестящие, с разливами волнения на дне, встречаются с его собственными, завороженными и очарованными, для него будто останавливается весь мир, вся вселенная сосредотачивается в одном человеке напротив, беспокоящемся о нем. —все хорошо, возвращайся к команде,—отрезает сынмин, поднимаясь с земли, и даже не бросает последний взгляд хенджина перед тем, как уйти за трибуны. потому что сынмин знает, что это плохо—влюбляться в хенджина. именно поэтому он прячется в тени трибун, прикрывая глаза от усталости и собственной беспомощности, едва различая шум, доносившийся с поля. ему нужно было просто немного отдохнуть, привести хаотичные мысли в порядок и повесить замок на огромный ящик с надписью "чувства к хенджину", пока не стало слишком поздно, пока они просто двое из соперничающих команд, пока это не превратилось в разбитое сердце сынмина. тяжёлые шаги, раздающиеся совсем рядом, даже не привлекают внимания сынмина, пока над ним не нависает ещё одна тень, больше похожая на человеческую, и он готовится жалобно стонать, умоляя ещё о паре минут отдыха, предполагая, что капитан чан пришёл вернуть его на поле, но когда сынмин открывает глаза, он застывает от шока. хенджин, с влажными волосами, зачесанными назад, с блестящими чем-то непонятным сынмину глазами, с плотно сжатыми губами и каким-то недовольством на всем его лице, нависает над ним, медленным взглядом изучая младшего. сынмин неловко кашляет, пытаясь избавиться от скопившегося за несколько минут между ними напряжения, и приподнимается со скамьи, чтобы принять сидячее положение, но у хенджина, кажется, другие планы, потому что его тёплая ладонь мягко упирается киму в грудь, заставляя упасть его назад на плоскую поверхность, а острое колено хвана вонзается между разведенных бёдер младшего. блять. единственное, о чем может подумать сынмин, когда хенджин буквально прижимает его к поверхности скамьи своим телом, когда волосы хенджина едва щекочут ему лицо, когда влажная от пота кожа бёдер кима соприкасается с горячей кожей хенджина— это хенджин хенджин хенджин хенджин. все мысли сынмина превращаются в сплошное месиво из человека над ним, и он не знает в действительности, хочется ли ему проклясть его или поцеловать эти плотно сжатые губы. —капитан, что вы делаете?—хриплый выдох срывается с губ сынмина, когда он чувствует, как пальцы свободной руки хенджина слабо сжимают его бедро, и это почти что до жалкого стыдно—показывать свою слабость перед старшим; он стыдливо прикрывает глаза и старается всеми силами игнорировать слишком сомнительную близость между их телами. —с каких пор ты пользуешься формальностями?—голос хенджина неприлично тихий и глубокий, совсем не тот яркий звон, привычный для сынмина, и это накаляет обстановку ещё сильнее.—почему ты не смотришь на меня? —с каких пор вы позволяете себе такие действия, капитан?—сынмин решительно открывает глаза, намереваясь сосредоточить в них все свое фальшивое раздражение, но он тут же тушуется, встреченный тёмным пронзительным взглядом хенджина, нарочито медленно скользящим по его лицу, к линии приоткрытых губ кима.—что ты делаешь, хенджин? хенджин шумно выдыхает, когда мягкий, надломленный шёпот соскальзывает с губ сынмина, и последний чувствует, как пальцы хвана немного сильнее впиваются в кожу его бедра. ким только снова жмурится, плотно сжимая губы, потому что ещё мгновение—и предательски стон так не вовремя стал бы маслом в огонь в их положении. напряжение, между ними слишком явное напряжение, и сынмин, если честно, практически падает на колени перед хенджином аллегорически, потому что противостоять ему слишком сложно, потому что ким не больше, чем глупец, одурманенный парнем над ним. —что-то не так? на поле...—легкая неуверенность просачивается сквозь маску хенджина, и его губы вновь прячутся меж ряда зубов, открывая уровень волнения блондина.—на поле ты был холоден со мной, я сделал что-то неправильное? это было странно и слишком ново. видеть, как вечно уверенный в себе хенджин выглядел уязвимо перед ним, будто его действительно волновало все, что происходило между ними, но проблема была в том, что происходило ничего. только глупая влюблённость сынмина в краткие мгновения, когда старший одаривал его мимолетным вниманием и небольшим приветствием. они были никем друг для друга, обычными соперниками; если бы сынмин считал по пальцам те разы, когда им удавалось столкнуться хотя бы на время большее, чем несколько секунд, он загнул бы только один: с тех пор, как хенджин помог киму выйти на поле, они никогда не позволяли себе разговора, обмениваясь только краткими приветствиями и бесконечными взглядами, и разве это можно было считать за что-то? сынмин даже не знал, значил ли он что-то для хенджина так, как сам хван значит для него, или он просто был справедливым капитаном, который не мог пройти мимо против несчастного футболиста? они были никем, никогда не разговаривали и держались на расстоянии, но почему хенджин был так обеспокоен тем, что сынмин был холоден с ним, когда они даже не являлись чем-то? потому что ему не нравилось, когда люди не млели перед ним или...? сынмин не мог позволять себе надеяться на что-то, потому что любая надежда убивала хуже, чем смирение с тем, что он был просто статичным фоновым персонажем для хвана, как и другие. —почему тебя это волнует? я такой же, как и все остальные,—сынмин позволяет себе слабость хотя бы на мгновение, открывая хенджину часть его картины. хенджин хмурится, его аккуратные брови сходятся на лбу, и между ними пролегают складки—сынмин не успевает опомниться и уследить за собой, как его пальцы осторожно касаются лба старшего, чтобы в успокаивающем жесте разгладить морщины. густые ресницы хвана почти трепещут, когда он прикрывает глаза и облегчённо выдыхает, словно прикосновение кима было для него панацеей от тревожащей болезни—под пальцами сынмина хенджин трепетал и млел, словно отчаявшийся путник натыкался на капли воды после жаркой пустыни. —кто дал тебе возможность подумать, что ты такой, как все, ким сынмин?—проникновенный шёпот старшего отзывается мурашками по коже сынмина, и он всем телом ощущает, как хенджин над ним почти что с блаженством отмечает такую реакцию, потому что рука хвана, лежащая на его бедре медленно поднимается выше, останавливаясь у кромки шорт.—кто дал тебе повод, сынмин-а? скажи мне. ты, придурок. тает в мыслях сынмина в то время, как с его губ срывается тихий хрип, когда пальцы хенджина скользят под ткань шорт, и он стыдливо прикрывает рот рукой, проклиная себя за слишком явное проявление своих чувств, своих желаний рядом со старшим, который почти в мгновения теряет всю свою былую неуверенность, стоит ему понять, какое влияние он оказывает на парня под ним. —вам нравится издеваться надо мной, капитан? мы не больше, чем соперники из разных клубов, почему я должен думать, что я другой? рука хенджина, блуждающая по его коже, останавливается, полностью накрывая бедро младшего, и сынмин из-под слегка приоткрытых глаз наблюдает за тем, как меняется лицо хвана с почти что довольного, немного жадного и наслаждающегося на растерянное и виноватое. хенджин выглядит почти как нашкодивший щенок, вот так неловко склонив голову вниз, прячась за спадающими на лицо волосами и настоятельно избегая взгляда сынмина, который, кажется, после высказанных, так долго кипевших в нем мыслей, приобрел немного уверенности, чтобы внимательно следить за каждым движением старшего, опускаться настойчивым взглядом на чужое лицо и смущать. —это моя вина, прости,—сожаление сочится сквозь каждое слово, горчит на кончике языка, и сынмину хочется избавить старшего от неприятного послевкусия, впитать всю горечь в себя, накрывая приоткрытые губы своими, но это остаётся все тем же желанием, пульсирующим в голове, потому что ким знает, что не может.—я думал, что был немного более очевиден. сынмин удивлённо выдыхает, и капитан почти ловит его дыхание своими губами, когда их лица оказываются непозволительно близко, на грани неправильного, разделённые чертой, которую переступить слишком опасно, потому что они оба знают, что будет их ждать по ту сторону, но желание слишком сильное, подавляющее весь здравый смысл. сынмину кажется, что это ловушка, хитро раставленный капкан и умело сплетенные сети, в которые он попадает по собственному желанию. хенджину даже не нужно ничего делать, чтобы ким трепетно внимал каждому его слову, млел под обжигающими прикосновениями и хотел большего, в конце концов, словно глупая муха, путающаяся в паутине хищного паука. под трибунами освежающе прохладно, но под прикосновениями хенджина томительно горячо, словно жгучие языки пламени лижут безболезненно кожу, и ты изнываешь в их тепле, мучительно ожидаешь, когда будет гореть все тело. хенджин склоняется ближе, сынмин чувствует его обжигающеее дыхание на вытянутой в пригласительном жесте шее, и, возможно, после всего киму будет ужасно стыдно за каждое свое открытое действие, но сейчас ему было все равно, плевать, когда волосы хвана щекочут его лицо, а мягкие губы едва касаются чувствительной точки. —я не хотел быть настойчивым, казалось, тебе нужно было пространство, чтобы привыкнуть ко мне вокруг, поэтому я держался с тобой, как с другими, но,—едва слышный хрип снова срывается с губ сынмина, когда мягкие губы хенджина невесомо целуют его шею, и грань между ними становится немного размытой.—я всегда смотрел на тебя больше, чаще, чем на остальных. разве ты не замечал? сынмин фыркает, пытаясь бороться со смущением и смешанным чувствами, бурлящими у него в животе, но что-то невозможно тёплое, такое лёгкое поднимается к самой его груди от слов хенджина, словно та самая надежда, которую он пытался всеми силами убить в себе—хенджин намекал, что ким ему интересен. —я красавчик, разве от меня можно отвести взгляд?—звонкий смех хенджина бурлит под кожей младшего, и он расцветает трепетным счастьем, понимая, что это только его сейчас—этот жмущийся к нему хенджин, ищущий его тепла, расцветающее в тёмных глазах облегчение, смешанное с очарованностью и его горячие руки только по телу сынмина.—может, ты просто хочешь такую ослепительную звезду, как я, к себе в команду, откуда мне знать, капитан. хенджин приподнимается, все ещё не убирая ладоней с бёдер сынмина, и его оценивающий взгляд слишком мучительно медленно, слишком пленительно скользит по лежащему на скамье сынмину, с растрепанными волосами, со сбившимся от напряжения дыханием и покрасневшим лицом—хенджин про себя отмечает, что все картины лувра ничто перед таким ким сынмином, открытым только перед ним. —ты бы отлично смотрелся в моей команде. сынмин краснеет в очередной раз, чувствуя, будто в этой фразе хранится нечто большее, чем звучащий на поверхности смысл, но он предпочитает игнорировать это, поднимаясь вслед за хенджином, из-за чего они вновь оказываются на одном уровне, сталкиваясь носами. хван заинтригованно следит за дальнейшими действиями младшего, чувствуя предвкушение, когда ким наклоняется ещё ближе, наклоняется к его уху, едва касаясь губами мочки, и хенджину кажется, что настала его очередь плавиться под таким уверенным сынмином, когда: —нам пора продолжать тренировку, капитан. хенджин разочарованно стонет, когда младший мгновенно слезает со скамьи и, бросая полный озорства взгляд на капитана, начинает бежать к полю. хван все ещё слышит его звонкий смех и не может сдержать ласковой улыбки, чувствуя, как в груди бешено бьётся сердце, словно он пробежал марафон на десятки километров, но все что он сделал—это попал в паутину излишне очаровательного паука, заставляющего его чувствовать слишком много. сынмин пытался, правда, пытался сделать грань между ними более чёткой, но хенджин хотел переступить за неё, и ким был слишком слаб перед этим парнем, чтобы не последовать за ним. именно так они оказались там, где были: в запутанных отношениях, держащихся на взаимной симпатии и излишне частых поцелуях втайне ото всех, под тёмными трибунами, пока не объявят об окончании перерыва. это было тем, что они могли себе позволить, устанавливая себя в какие-то непонятные рамки, за пределы которых можно было выйти, но казалось, будто бы они чего-то боялись, ограничивая себя чем-то секретным, неофициальным. хенджин никогда не приглашал сынмина на свидание; никогда не держал его за руку, переплетая нежно пальцы, пока они гуляли ли бы вдоль пустынных улиц после очередной совместной игры; никогда не писал ему глупые сообщения с бесконечной чередой смайликов из сердечек, чтобы пожелать спокойной ночи и сказать о том, как хочет увидеться поскорее. хенджин никогда, и сынмин тоже, даже если хотелось делать все это и больше, потому что хенджин говорил "ты не такой, как все", сынмин—молчал, это не было тем признанием, в котором он нуждался. сынмин не был глупым, он прекрасно понимал, что симпатичен хенджину—людей, которые не нравятся, так не целуют, но он не был уверен, что значит для него столько же, сколько хван значит для кима. с тех пор, как они ввязались в непонятные отношения, сынмин больше не мог отступить и тонул все глубже, даже не крича от беспомощности и отчаяния о спасении. нет, он просто медленно шёл ко дну, погружаясь и растворяясь, словно это единственный выход, который у него был. он падал слишком стремительно, и, возможно, хенджин это знал, но молчал, не позволяя им вылиться в нечто большее из-за страха или разойтись ради безопасности, потому что он тоже не мог без сынмина окончательно. то, что не даёт сынмину покоя последнюю ночь перед той самой игрой происходит в связи с небольшой вечеринкой футболистов за два дня до матча. что-то вроде традиции, когда команды собираются вместе, немного отдыхают перед тяжёлой игрой и обещают друг другу не быть суровыми. сынмин не хотел приходить, хенджин был настойчив. его чёрная машина ровно за полчаса до вечеринки стояла под домом сынмина, и тот не мог ничего поделать с тем, чтобы не выйти к нему навстречу, недовольно хмурясь улыбающемуся из окна хвану. —что ты здесь делаешь? и я не говорил тебе никогда, где живу,—сынмин всем видом пытается показать, что ему явно не нравится затея хвана, но хенджин только умиленно улыбается, цепляясь пальцами за надутые щеки кима. —мне сказал чан, знаешь, после долгих часов моего нытья он может легко сдаться. —зачем ты здесь, хенджин?—сынмин устало выдыхает, кутаясь в полы кардигана, и с каким-то смирение смотрит на старшего.—я не фанат вечеринок. —разве ты не можешь пойти со мной? я хочу, чтобы ты был там, рядом,—сладкая, привычная сынмину улыбка тает на губах хенджина, и что-то нервное читается в его выражении лица, когда он большими блестящими глазами смотрит на кима в ожидании. —чтобы тебе было с кем по-пьяни целоваться? нет, спасибо,—сынмин недовольно бурчит, опуская взгляд в землю, и не замечает, как по лицу хенджина пробегает тень разочарования.—поезжай один, расслабься, ты любишь это. —но я хочу с тобой,—почти как ребёнок, немного капризно заявляет хван, вытягивая руку, чтобы схватить кима за запястье.—ну же, сынни, тебе тоже нужно расслабиться, вместе со мной. сынмин морщится, чувствуя, как пальцы хенджина все так же пленительно обжигают, лишая его уверенности в собственной стойкости, и единственное, что ему остается—это выпутать руку из чужой хватки, отступая назад. он слышит, как хван рвано выдыхает, ощущая под ладонью лишь пустоту, и прикрывает глаза, смаргивая подступающие слезы. что-то в этом моменте начинает казаться неправильным, не таким, как должно было быть, просто сынмин понимает, что ему не хочется быть обычной компанией для наслаждения, хочется больше искренности и чувств, тех самых первых трепетных свиданий, которых у них не было. может, поэтому он позволяет себе следующий шаг, решительный и не позволяющий вернуться к прежнему. —почему ты хочешь меня? потому что просто интересен тебе и ты можешь свободно мной наслаждаться?—прищуренные, сосредоточенные глаза кима полностью направлены на растерянного хвана, который вздрагивает от такого непривычно серьёзного тона.—это просто веселье? здорово развлекаться с противником? сынмин знает, что он не может требовать, он ввязался в это все сам, но хотелось услышать чего-то стоящего, настоящего от хенджина, вместо бессмысленных фраз и пустых обольщений. сынмин жертвовал собой, своей командой, своей карьерой ради стоящего напротив него парня, продолжающего молчать, позволяя ему побеждать слишком часто во время совместных матчей, потому что не было ничего важнее, чем счастливый хенджин на поле, а хван...хван просто прятал его за трибуной, чтобы никто не видел. —сынмин, я- —нет, хенджин, это так глупо, иногда я думаю, что мы могли бы, правда, что-то построить друг с другом. в тот день, когда ты сказал, что я не такой, как все, во мне зародилась надежда, потому что я был полным придурком, влюбившимся в тебя с первого взгляда, но с каждым днем я все больше сомневаюсь в этом,—усталось все больше накатывает на сынмина, и он готов почти свалиться на землю от выходящих эмоций, но он продолжает стоять гордо и непоколебимо, пока хенджин, не дыша, наблюдает за ним.—я же говорил, что не люблю вечеринки, но тебе так хочется развлечений со мной, что ты не слушаешь, я прав? это моя вина, что я позволил себе понадеяться, что мы можем сблизиться. сынмин замолкает, обращая на застывшего хенджина полные ожидания глаза, словно все его вы сказанные слова не были точкой, которая все оборвет, словно он ждёт, что хенджин скажет что-то в противовес его съедающим мыслям, но хенджин молчит. с протянутой к сынмину рукой стоит, приоткрыв рот, словно в попытке что-то сказать, но ничего не выходит из его рта, и ким почти окончательно разочаровывается. —поезжай на вечеринку, хенджин, все ждут тебя, капитан не должен опаздывать. сынмин слабо улыбается и машет на прощание, разворачиваясь назад к дому, но он не успевает сделать и шага, как хенджин за его спиной окликает его. ким останавливается, не оборачиваясь, и ждёт, когда старший продолжит, все ещё лелея надежду, что он услышит что-то наконец важное, что-то о чувствах. —я держу тебя рядом не потому, что ищу с тобой только развлечений, и сегодня я хотел увидеть тебя, сказать одну вещь, но...—хенджин судорожно выдыхает и молчит несколько секунд, и все это время сынмин ждёт, чувствуя, что вот тот самый момент, который он ждал.—поговорим после матча, сынмин-а. пожалуйста? —увидимся, капитан. сынмин думал о словах хенджина больше, чем ему следовало; слова капитана прокручивались как заевшая пластинка, вновь расшевеливая надежду на то, что хенджин, возможно, хочет ответить на чувства сынмина, но он осаждал себя, не позволяя вновь понадеяться на что-то за границей их нынешних отношений. именно так он оказался здесь: с проигранным матчем за спиной, недовольной командой и оставшимся позади счастливым хенджином, когда сынмин, не слушая никого, удаляется в раздевалку, надеясь, что никто за ним не последует, но он был неправ. —все в порядке?—светлая макушка мелькает в проёме двери, и сынмину хочется смеяться до болезненных спазмов. причина его поражений, его совсем немножко сломанной жизни так просто и по-детски невинно ломает все выстроенные пару минут назад кимом обещания вычеркнуть и забыть, оставить там, на поле, как самую главную разбитую мечту.—я слышал крики из вашей раздевалки. —все просто замечательно, хенджин,—сынмин криво улыбается, обжигая замершего в дверях хвана сквозящим холодом. в уголках глаз скапливаются предательские слезы, и ким пару раз шмыгает носом, не отнимая головы от спортивной сумки.—разве нет? —снова пытаешься делать вид, что все хорошо,—хенджин раздражённо хмыкает и присаживается на скамейку, прожигая взглядом чужую спину, обтянутую плотной тканью футболки.—я думал, мы прошли эту стадию. —а я не пытаюсь, хенджин, все правда прекрасно. ваша команда снова выиграла, а я настоящий неудачник, потому что связался с тобой,—хенджин в ответ только усмехается и внимательно следит за тем, как соперник снимает грязную футболку, оставаясь в одних шортах, немного сползших вниз. —извини?—хенджин закусывает губу, бегая взглядом по выступившим мышцам на напряжённой спине и слегка проступающему прессу, когда ким разворачивается к нему лицом. сынмин устало выдыхает и морщится, когда на лице блондина проступает та самая сладкая улыбка, которая в подкорку мозга кима уже давно въелась, проецируясь во снах каждую ночь. это становится похожим на до банальности смешную сцену из подростковых сериалов про спортсменов, в которых все заканчивается слишком быстро и наигранно. только они с хенджин не актёры, и у них на двоих свои сюжеты жизни, которые повторяются из раза в раз, стоит им оказаться в тесном проёме трибун во время очередного матча. и сынмин, если честно, не против таких сюжетных линий, потому что плавиться в больших и мягких ладонях хенджина до безумия приятно, потому что ким сам каждый раз идёт на поводу у собственных чувств, подстраивая проигрыш, лишь бы вновь чувствовать сладость чужих поцелуев. но он устал, устал от всего, ему просто нужно выбросить все мысли из головы и стать как хенджин. —тебя ведь вновь отчитали, да?—хенджин хмурится, стараясь не опускать взгляд ниже шеи, туда, где смертельно опасно проходит грань между натренированным телом и потерей здравого рассудка.—я слышал, тебя грозятся выгнать из клуба. —одних извинений мало, хенджин,—сынмин облокачивается спиной на шкафчики, ощущая всем телом холодный металл, и запрокидывает голову, из под полуопущенных ресниц глядя прямо в глаза взбудораженному хвану .—что можешь предложить ещё? —как насчёт меня?—у хенджина голос на пару тонов ниже, а у сынмина мурашки по всему телу, и виной тому не контраст холодного металла с горячей кожей, а что-то большее, что-то, что он никогда не произнесет вслух, оставит на кончике языка, чтобы хван распробовал, понял. понял, что ким готов всегда безоговорочно отдаваться ему, готов млеть в горячих ладонях и считать звезды под веками.—такой вариант тебя устраивает? —ничего не меняется, капитан,—ким наигранно возмущается, но настоящие мысли проступают сквозь фальшивый тон, и они оба знают это, но сынмин просто продолжает наблюдать за мягкой походкой хенджина, сокращающего расстояние между ними. хван звонко смеётся, задирая голову, отчего его кадык дёргается и заставляет сынмина проглотить вязкую слюну. дышать становится тяжелее, но ким молчит, шумно втягивая носом воздух и цепляясь пальцами за края спортивных шорт.—ты всегда предлагаешь только себя и свои поцелуи. —как будто ты против,—улыбается, вновь и вновь выбивая спасительный воздух из лёгких, и пальцами сминает чужие бока. на грани: сумасшествия или отчаяния—сынмин не знает, да и знать не хочет, пока хенджин вот так просто подушечками очерчивает рельеф тела и восхищённо выдыхает.—я уже не могу по-другому, не представляю, какого это—не целовать тебя каждый раз, слушая мелодичные стоны, не ощущать твою податливость и не оставлять россыпь багряных созвездий. если я сумасшедший, то я хочу, чтобы ты растворился в этом сумасшествии со мной. понимаешь? это не развлечение, сынмин, тогда на вечеринке я хотел спросить тебя, согласишься ли ты пойти со мной на свидание, на настоящее свидание. у хенджина губы мягкие, отдающие клубничным бальзамом для губ и арбузной жвачкой. они исследуют, касаются везде, где пожелают, впиваясь в мягкую кожу и оставляя следы, цветущие сиренью—любимыми цветами сынмина. у хенджина поцелуи со вкусом последней надежды и грозы перед дождем: такие жаркие и пылкие, крышесносные и заставляющие захлебываться в ощущениях. хван всегда целует как в последний раз: до сбитого дыхания, до покрасневших губ, до потери сознания, и внутри все сладостно тянет от осознания того, что это все только его, сынмина. хенджин аккуратно ведёт пальцами вдоль шеи, опускается ниже, поглаживая чужую талию, и запоминает каждый сантиметр тела, оставляет в памяти мягкость кожи и тяжело вздымающуюся от возбуждения крепкую грудь. пальцы сынмина давно увязли в спутанных волосах старшего, а губы продолжают настойчиво впиваться в хенджиновы, будто от этого зависит его жизнь, потому что, да. поцелуи хенджина, как глоток свежего воздуха, без которого ким задыхается. —ты мне нравишься, сынмин-а,—в перерывах между поцелуями, почти на издыхании, потому что воздуха в лёгких на нуле, а сил оторваться практически нет, на грани невозможного. потому что хенджин любит целовать сынмина: нежно и аккуратно, со всей любовью и переполняющими его чувствами. так, чтобы чувствовать, как длинные пальцы впиваются в загривок, а ноги подкашиваются от излишней чувственности.—и тебе необязательно каждый раз проигрывать, чтобы целовать меня. —а тебе не обязательно быть такой самовлюбленной задницей,—сынмин утыкается лбом в хенджиново плечо и незаметно улыбается, вдыхая чужой запах. —грубо, ким сынмин, очень грубо. может, мне стоит уйти? —просто поцелуй меня ещё раз, придурок, и своди действительно на настоящее свидание, я больше не хочу быть развлечением.