Невысказанное

Серёжа осознаёт свою влюблённость в Олега ещё лет в пятнадцать, но пугается отвращения и разрушения их дружбы. Он ничего не говорит, тем более что Олег настроен не то что бы лояльно к однополым отношениям. Всё-таки, приютское детство и приютские же понятия… Это Серёжа «не такой», ему вечно надо порефлексировать, подумать на темы, которые не принято обсуждать, и оспорить прописные истины. Он пытается пару раз мягко переубедить Олега, без настойчивости, но встречает поток негатива и больше к этой теме не возвращается. Вариант молчания оказывается самым простым, а потом становится вовсе привычным. Дальше армия, наёмничество, запуск «Вместе» — у них обоих маловато времени даже на простое общение, что говорить об обсуждении каких-то серьёзных вопросов. Но Серёжа всё ещё тащит в себе это дурацкое, не желающее исчезать чувство. К моменту, когда Олег вытаскивает Серёжу из тюрьмы, он уже поменял своё мнение об однополых отношениях. Но, конечно, он не бежит рассказывать Серёже об этом, потому что, во-первых, это не самая актуальная, на его взгляд, информация, а во-вторых, он чувствует, понимает, что у Серёжи куча проблем и Серёжа отгораживается — тут не до диалогов. Даже банальные вопросы Серёжа пресекает. Игра, пять выстрелов — Птица шепчет, что ложная надежда травит Серёже душу, что смерть Олега освободит Серёжу от этой глупости, и Серёжа чувствует, что не может сопротивляться... Неудачное возрождение Кутха проходит словно бы мимо Серёжи, как и последующая транспортировка в какую-то очередную тюрьму. Остаётся только Тряпка, у которого нет сил держать дурацкое чувство в себе, который слишком слаб, чтобы вынести груз вины за все деяния в прошлом, за то, что заставил Олега — неожиданно живого, настоящего, выжившего, — мучиться. Тряпка может только размазывать сопли и слёзы по щекам и исступлённо просить прощения. Но спрятать всё, что прятал настоящий Разумовский все эти годы, тем более, в таком узком помещении с отсутствием личного пространства, для Тряпки просто невозможно. Хотя он честно пытается, не готовый встретить ещё и отвращение единственного близкого человека. В голове отвратительным дополнением бьётся: а что, если Олег ещё и вышвырнет его или убьёт, если узнает? Конечно, Олег замечает это. Замечает, что Тряпка-Серёжа смотрит на него долгими влюблёнными взглядами, тянется — совсем не так, как это было раньше, не по-дружески. О возбуждении речи нет, Серёжа сильно подорвал здоровье и истощил организм, чтобы хоть какие-то желания проявлялись, но и без них Олегу, наблюдательному по долгу профессии и стилю жизни, всё очевидно. И его это злит. Бесит. Где всё это было, когда Серёжа спускал курок? Когда приравнивал к остальным игрушкам в своей безумной Игре? Это явно не появилось вот только что, после чудесного второго спасения, — уж слишком привычно большинство действий выполняется, хотя и гораздо менее умело, чем раньше. Всё-таки, раньше у Серёжи было побольше силы воли. Олег помнит, как Серёжа предал его, помнит, как придирался и натурально использовал в последнюю их… встречу. Помнит, как простая попытка позаботиться, элементарный вопрос: «Всё в порядке?» — был встречен криком и руганью. Где были эти чувства? Олегу эта нынешняя покорность с влюблёнными глазками кажется почти манипуляцией, и оттого бесит ещё больше. Так или иначе, физическое здоровье Серёжи постепенно выравнивается: трёхразовая нормальная еда, прогулки по часам, просто отсутствие всяких нервирующих факторов вроде кучи лекарств и желающих пояснить за ситуацию других заключённых, делают своё дело. Поэтому совершенно ожидаемо, что однажды у Серёжи на Олега встаёт — дурацкая реакция дурацкого организма. И, конечно, когда, как не при Олеге. И не спрятаться. Олега это окончательно выводит из себя. Он не бьёт Серёжу, — нет, в здравом уме он до сих пор на такое не способен, — но обрывает взаимодействие окончательно. Вместо похода в душ — снова, как в первые дни, тазик с водой и мочалкой, ежедневный выгул на час сокращается до раза в три дня на полчаса, еду Олег снова ставит на пол, не собираясь отдавать в руки. Просто чтобы держаться подальше от Серёжи, не натворить глупостей. Не видеть этот чёртов взгляд виноватой побитой собаки, пореже замечать, как Серёжа в знакомом нервном жесте заламывает пальцы, кусает губы, отводя взгляд и выгибая выразительные брови. Чёртов… как там его? Чёртов Тряпка. Слишком послушный, слишком виноватый, слишком… слишком пародия на Разумовского. Олег не хочет думать о том, что это и есть настоящий Серёжа Разумовский. Здесь, в этом доме, они всегда наедине друг с другом, больше никого тут нет. Конечно, это не может продолжаться бесконечно. Они оба не железные. Тем более учитывая, что Олег постоянно ловит на себе эти взгляды или замечает Серёжино стыдливое возбуждение. Что самое отвратительное — Серёжа не возражает. Кивает, когда Олег рычит ему в ухо: «Ты этого хотел?», судорожно соглашается со всем, что скажут, выполняет любое требование в любое время. Априори дал разрешение на что угодно. Давится слезами и членом, когда Олег без особого пиетета насаживает его головой, всхлипывает и дрожит, когда Олег уходит. Сдавленно вскрикивает, стоит Олегу дёрнуть за неаккуратно отросшие рыжие пряди, подаётся головой следом, лишь бы уменьшить боль. Такой послушный, с больным взглядом брошенной собаки. Аж противно. Единственный раз Серёжа робко возражает, когда Олег в особенно плохом настроении вообще церемониться с подготовкой не стал. Всхлипывает, выплакивает тихое «остановись». Но Олег лишь велит терпеть, чувствуя мстительное удовольствие. Ведь ровно так же Серёжа проигнорировал нежелание Олега впутывать в разборки гражданских тогда, в Серёжиной Игре. Больше Серёжа не возражает. Ему всего лишь нужно было куда-то сбросить напряжение, только и всего, как, оказывается, всё просто, думает Олег. Ведь в остальное время он снова может почти спокойно воспринимать Серёжу, снова может выводить его на час на улицу каждый день, отдавать еду в руки… В основном, потому что Серёжа теперь обычно не может сесть ровно и ходит крайне осторожно — теперь точно, абсолютно беззащитный. Это почти напоминает Олегу их детство, когда Серёжа был маленьким и слабым, и можно было защищать и заботиться о нём, не слыша криков «Всё в порядке!». Лучшее время. Счастливое. Со временем Олег и в сексе значительно успокаивается. Серёжа больше не воет от боли, вцепляясь в его спину ногтями, и синяки от слишком жёсткой хватки сходят с худых бёдер. Серёжу даже больше ни разу не выворачивает — ни во время, ни после секса. Зато места и время становятся гораздо разнообразнее. Олегу совершенно точно понравилось брать Серёжу на улице, а в душе оказалось не так удобно, как хотелось бы. На диване в гостиной, мимо которой Серёжа ходит на прогулки, — вообще отлично. Ещё дальше — Олег проявляет нежность. Серёжа натурально дёргается, когда Олег впервые гладит его по бедру и боку, а не шлёпает с размаху. Смотрит огромными глазищами, не может поверить. Это первый их секс, когда Серёжа действительно возбуждён, только Олега это всё ещё мало интересует. Он прекращает любые действия, стоит только кончить, и уходит, оставив Серёжу самому разбираться со своим организмом. Серёжа, наконец, переезжает из подвала в жилую комнату на этаже. В ней заколочены окна, а дверь Олег сам запирает на ключ, но это — комната. С кроватью, креслом, столом, настольной лампочкой и ковром. Даже с маленькой картиной в старой облезлой рамке на стене. Здесь тепло и нет сквозняков, как в подвале. На полу — старый паркет, а не голый цемент. Серёжа, всё ещё Тряпка, всхлипывает от переполняющих эмоций и кидает на Олега долгие взгляды в перерывах между судорожным, жадным изучением полузабытых удобств. У Серёжи появляются альбом с хорошей бумагой, несколько простых карандашей и ластик. На день рождения Серёже Олег даже приносит кусок торта и помогает кончить. Теперь нет желания мстить, всё уже отомщено. Теперь Олег постепенно возвращает их жизнь к нормальной. Они квиты по всем статьям. Только, когда он тянется поцеловать Серёжу, Серёжа отворачивается.